[ЭХО-АРХИВ · СЛОЙ 3 · РАСШИФРОВАНО 20,8% · КЛЮЧ: ЗВУК ПРЯМОГО ЭФИРА ЦЕРЕМОНИИ ОТКРЫТИЯ ЛЕТНЕЙ ОЛИМПИАДЫ 2008 ГОДА]
Девяносто первые сутки, 03:11:44, девяносто четвёртая ступень.
В семь двадцать утра кадр от 21 июня уходит в архив; ротация — S-11 и S-08. Сорок минут, две местные: одна — проходной балл чжункао по району, другая — мосту заменили знак ограничения веса, на знаке двадцать тонн. Сяо Гао сверил два топонима: один сошёлся, другого в базе 2079 года нет — против того пункта он выводит вопросительный знак, но не вычёркивает.
Третий слой — тринадцать тысяч семьсот одна строка. Я переписываю число на стикер, дважды читаю справа налево. Когда лента стикеров наберёт тридцать, начинается новая; вторая начинается сегодня.
Адебайо вбил в стену справа от доски гвоздь. Лист А4 в сутки: распечатал, наколол на гвоздь, новый придавливает старый. На верхнем листе три строки: номер игры, фора, коэффициент. Оставлявшиеся внизу три пустые строки давно кончились.
В правом верхнем углу листа он выводит число. Игра десятая.
Девятая была выиграна на девяностые сутки, у Сяо Гао: двадцать юаней наличными, мятые; Сяо Гао вынул из кармана брюк, сперва разгладил и только потом протянул. Десятая — игра из сегодняшнего кадра: хозяева дают фору в один мяч, он выигрывает две сотни. Деньги снова наличными; он вкладывает их в ту тетрадь с банковской рекламой на обложке.
Прежде анекдоты в группе травил Адебайо. Тем летом он перестал. Однажды Лао Сун рассказал один — про столовские фрикадельки; сам посмеялся дважды, никто не подхватил.
В столовой он сидит за тем, что у стены, лицом к стене. Остальные три стула за тем столом ещё на месте.
С подносом прохожу мимо его стола и сажусь к Лао Суну. Лао Сун пододвигает мне фрикадельки. Я говорю: не ем.
Лао Сун говорит: он с ним говорил.
Я спрашиваю: что говорил?
Он говорит: сказал, что больше не играет.
Я спрашиваю: а он что?
Лао Сун доедает последнюю фрикадельку. Он говорит: тот ничего не сказал.
Он вытягивает из кармана пластиковую линейку, примеривается над подносом, не меряет и суёт обратно. Говорит: на выходных съездил.
Я спрашиваю: оформил?
Он говорит: оформил. В салоне связи потребовали лицо; тёща стояла перед белой стеной, трижды моргнула, прежде чем пропустило. Спросила: это платно? Он сказал: нет. Она сказала: а.
Я спрашиваю: а карта?
Он вытягивает удостоверение из чехольчика. Карта подрезана, самый малый формат, приклеена скотчем к обороту удостоверения.
Е Чжэнь подходит с подносом. Один взгляд.
Она говорит: карта оформлена на вас.
Лао Сун говорит: и что делать?
Она говорит: переоформление — только лично.
Лао Сун говорит: тёще восемьдесят три.
Е Чжэнь не отвечает. Она выбирает из своего подноса ломтики восковой тыквы, кусок за куском, и выкладывает рядком у края.
Она говорит: тогда это дозаписью не считается.
Лао Сун говорит: значит, съездил зря.
Е Чжэнь говорит: не зря.
Она помолчит немного. Она говорит: карта на его имени — значит, есть он. Не она.
Лао Сун произносит: а-а. Вставляет удостоверение в чехольчик, прикалывает чехольчик на грудь и, закрепив, приминает ладонью.
Однажды Лао Сун сказал: в деревне его тёщи прошлой зимой ушло семеро. Из семерых, сказал, у четверых телефона не было. Закончив, он оставляет ложку на краю миски и не пьёт.
Адебайо доедает первым и уходит. Его поднос возвращён к окну раздачи, выровнен с другими подносами, поставлен ровно.
Лавка наискось от ворот института сменила вывеску в середине июня: красный фон, белые знаки. В июле Тун говорит: добавили услугу — справки по реестру предприятий, четыре тысячи восемьсот за запрос, вперёд. На стекле двери ещё одна строка: «можно проверять действующие».
Я спрашиваю: зачем это проверять?
Тун говорит: проверяют, есть ли сам в списке.
Я спрашиваю: а если есть?
Тун говорит: не знает. Говорит, на днях один вышел из той двери, лист держал поперёк.
Тун говорит: то, что выпускаем мы, — вертикальное.
Однажды после работы я проходила мимо той лавки. На стекле всё те же три строки, внизу придавлена строка мелкая, знаки наполовину ушли под квадратный код. За прилавком сидит женщина, стрижёт ногти; закончив, ставит щипчики для ногтей на прилавок стоймя.
С начала каникул Нянь занимается по полтора часа в день. Экзамен назначен на последнюю субботу августа. Стаккато третьей вариации всё так же тяжёлое; учительница говорит: этот звук — кость пьесы; тяжесть не страшна, важно, чтобы каждый раз одинаково. Дома Нянь выводит эти слова над нотами, карандашом: «кость».
Она спрашивает: «кость» — это то, что нельзя менять?
Я говорю: нельзя.
Она говорит: тогда она и не будет менять.
Утром я встаю раньше неё. Лампа на кухне тёплого света; я стою у плиты и жду, когда закипит вода. Услышав, как она вертится в дальней комнате, гашу огонь.
Ночью на кухне я готовлю всё к завтрашнему утру. «Красный фонарь» работает в гостиной, короткие волны, шипит. У отца было правило: прежде чем слушать — сначала десять минут шипения; говорят, уши должны сперва усмириться. Я слушала десять минут.
За десять минут — ничего.
В следующий раз я пишу что-то в журнале дежурств на сто седьмые сутки. Между ними — шестнадцать.
Ступени поднялись на шестнадцать — сто десятая. Принято шестнадцать кадров, с 22 июня по 7 июля. Третий слой — семнадцать тысяч девяносто три строки.
За эти шестнадцать суток:
Лампа в восточной комнате третьего этажа четыре вечера горела до двух часов ночи и позже.
Человек в светло-серой рубашке однажды появился в столовой. Поднос несёт сам, садится за стол у двери; доев, отправляет поднос к окну раздачи, выровняв с другими. Никто не подходит. Тун засекал по часам: ел четырнадцать минут.
Счётчик в вахтёрской застрял на полцифры; Тун поставил новый. Старый теперь с теми семью коробками карточек. Он нажимает на новый счётчик раз — перескакивает на 001.
Тун получил четвёртую открытку. Тот же почерк, опять одна дата, штемпель опять чужого города. Говорит: отвечать не собирается.
Три кучи писем в вахтёрской; третья самая толстая. Тун говорит: там есть письмо, в котором всего одна фраза: жив ли мой сын в две тысячи семьдесят девятом. Говорит: имени отправителя на письме нет — только номер абонентского ящика.
Е Чжэнь переписала городской участок до шестидесяти девяти адресов; цельного отрезка улицы всё ещё нет. Участок в другой провинции, говорит, она всё ещё ждёт; само «ждать» она вписала в план — третьей строкой.
Она ещё раз проверила Байнихэ и Эрдаогоу. В базе 2079 года — по-прежнему ничего. Говорит: теперь она считает нормой как раз отсутствие.
Сяо Гао восполнил пустовавший номер в своём списке. Вписал новый топоним, не прежний. Говорит: пустое место гложет сильнее неверного.
Те шестнадцать кадров я прогоняю по одному в день, выискивая камеру у наших ворот. Ничего. В графе примечаний журнала дежурств вывожу строку за строкой: 06-22 — нет. 06-23 — нет. На шестой я на миг задержалась и вывела «нет» таким же, как предыдущие.
Лист на гвозде Адебайо потолстел в три пальца. Он доигрывает до двадцать седьмой победы.
Со сто восьмых суток календарь игр густеет: в июле по две игры в день, иногда три. Он переводит контору на два листа в сутки — один утром, один после полудня.
На сто десятые сутки он доигрывает до тридцать первой. В тот полдень в столовой он оброняет фразу, говорит: уже тридцать две. Я говорю: тридцать одна. Он говорит: завтра будет. Никто не подхватывает. Лао Сун пьёт суп, допивает и ставит миску. Сяо Гао поднимает поднос и уходит. Адебайо сам себе посмеивается: считает, говорит, для забавы.
Ставки растут с двух сотен до восьмисот. В тетрадь уже не вложить; он переходит на крафт-конверт — институтский, с названием института; название он замазал чёрной ручкой.
Однажды я спросила: с кем он ставит те деньги?
Он говорит: с двоюродным братом.
Я спрашиваю: брат в игре разбирается?
Он говорит: нет.
Я спрашиваю: тогда кто?
Он говорит: никто. Говорит: просто есть кому ставить.
Я спрашиваю: сколько ставят?
Он говорит: две-три тысячи в сутки.
Я спрашиваю: а тебе это по силам?
Он говорит: мне это по силам? Говоря это, он смотрит на меня — две секунды — и смеётся. Потом повторяет: мне это по силам?
Однажды, совсем поздно, в группе остались только мы двое. Он вдруг говорит: а ты проверяла?
Я спрашиваю: что проверять?
Он говорит: таблицу.
Я молчу.
Он гасит экран. Он говорит: он тоже не проверял.
Я говорю: он ведь каждый день в той таблице.
Он говорит: каждый день смотрит в таблице на других.
Он встаёт и вешает куртку на спинку стула. Он говорит: на себя он не смотрит.
Однажды он звонил по телефону на лестничной клетке, голос придавлен до шёпота. Я спускалась с четвёртого этажа; увидев меня, он умолкает.
Я спрашиваю: кто?
Он говорит: мама.
Я говорю: а.
Он говорит: в самом деле мама.
Однажды в коридоре он объяснял кому-то коэффициенты — шесть минут. Тот на уходе сказал: понял два. Адебайо говорит: довольно.
Однажды Е Чжэнь распечатала мне список городского участка. Она стоит, лист раскрыт на моём столе, палец на одной строке. Она говорит: у этой лавки лицензия переведена в электронику в две тысячи девятнадцатом; тот год был самым быстрым на переводы — тогда дали субсидию.
Я спрашиваю: зачем ей годы?
Она говорит: для второй версии нужны. Первая версия — один участок: можно сказать, что тот участок особый. Когда то же самое повторят все три — особого не останется.
Закончив, она защёлкивает колпачок и только тогда поднимает на меня глаза.
За тем столом у стены сперва три стула, потом два. В полдень сто четырнадцатых суток остаётся один. Тун говорит: соседняя группа взяла попользоваться — не вернула.
В полдень сто шестнадцатых суток я вижу: он стоит посреди столовой с подносом, делает два круга и в конце всё-таки садится за тот, что у стены. Кроме его стула, за тем столом никого.
Он ест, опустив голову. Кто-то за спиной передразнивает его манеру объяснять коэффициенты — одну фразу — и коротко смеётся. Он не оборачивается.
Я стою с подносом две секунды и сажусь к Лао Суну.
Лао Сун говорит: иди сядь к нему.
Я говорю: доем — и уйду.
Лао Сун говорит: а.
В тот день после полудня Тун говорит: в группе с ним больше никто не ест.
Я говорю: угу.
Тун говорит: он с ним тоже не ест.
Я говорю: он ведь и так не ест в столовой.
Тун говорит: всё равно считается.
Однажды стопки на его гвозде не хватает листа — сорван; разрыв у скрепки, с бахромой. Он ничего не говорит; на другой день печатает новый и прикрепляет на прежнее место.
На сто двенадцатые сутки после полудня Шэнь И останавливает меня в коридоре.
Он говорит: разъяснение о десяти тысячах строк.
Я говорю: профессор Чжоу срок не назначил.
Он говорит: назначит он.
Я спрашиваю: какой?
Он говорит: сто тридцатые сутки.
Я молчу.
Он говорит: ей трудно?
Я говорю: она не знает, что писать.
Он говорит: пишите ту часть, которую вы не знаете.
Он уходит.
Однажды я проходила мимо того шкафа Шэнь И. В щели дверцы самой нижней ячейки торчит уголок крафт-бумаги; надпись карандашом не видна. Я не тронула.
На другой день я встречаю Чжоу Яньшэна на лестнице: он вверх, я вниз. Он держится за перила; рука на миг замирает; он пропускает меня вперёд.
Он говорит: Шэнь И запросил.
Я говорю: запросил.
Он спрашивает: а ты что?
Я говорю: она ничего не сказала.
Он говорит: тогда пока не писать.
Он говорит: когда он скажет писать, тогда и писать.
Он поднимается на две ступени и снова останавливается. Он говорит: под двадцать тысяч строк ведь?
Я говорю: девятнадцать тысяч двести.
Он говорит: четыре суток. Говорит: на двадцати тысячах он один раз доложит в пул.
Я спрашиваю: доложить что?
Он говорит: доложить, что такое у нас есть. Говорит: доложить всё равно придётся.
Сто шестнадцатые сутки, кадр от 16 июля: он доигрывает до сорок второй победы. В таблице та игра — Пинчуань против Динси, хозяева дают фору в один мяч, 3:1. Он ставит полторы тысячи.
Он выводит на листе в правом верхнем углу 42; закончив, защёлкивает колпачок, потом снова открывает и правит на 43.
Я говорю: ещё не было.
Он говорит: пусть будет написано заранее.
На сто семнадцатые сутки, в семь двадцать утра, кадр от 17 июля уходит в архив; ротация опять S-11 и S-23. Третий слой — девятнадцать тысяч двести тринадцать строк. Я прикрываю рукой половину числа на мониторе, оставляя три последние цифры, читаю их вслух и потом сверяю с целым. Сверив, клею стикер — вторая лента, двадцать седьмой лист.
Спортивный блок — на 00:18:52.0.
Я отхожу набрать воды; когда возвращаюсь, экран уже развёрнут на девяносто градусов — к проходу.
В строке титров: Пинчуань 1:1 Динси.
Он раскрывает таблицу; в той строке: Пинчуань 3:1 Динси.
Он молчит. Пять раз пересматривает тот отрезок: четвёртый раз на двойной скорости, пятый — покадрово.
Он переписывает номер кадра на лист: последняя цифра — 7. Сверяет дважды.
Он велит Сяо Гао читать знаки в титрах. Сяо Гао говорит: Пинчуань, Динси, счёт один к одному. Сяо Гао спрашивает: что мне проверять? Он говорит: знаки. Сяо Гао говорит: знаки верные.
И его запросы к таблице оставляют след. Формулировки запросов к третьему слою хранятся сто восемьдесят суток, раз в сутки — сводка. В тот день он искал дважды, формулировки разные: сперва «Пинчуань», потом «Пинчуань Динси». Одна сводка уходит Чжоу Яньшэну, одна — Шэнь И.
Он приходит ко мне за исходной записью основной полосы кадра 07-17. Я говорю: надо оформлять. Он говорит: знает. Он заполняет бланк в двух экземплярах; я подписываю внизу.
В полдень в столовую он не пошёл. Лао Сун, выходя с подносом, бросил взгляд в его сторону — и не подошёл.
В четыре пополудни он перевёл деньги. Переведя, положил телефон на стол экраном вниз.
После работы он ещё на месте. Он снова прогоняет спортивный блок.
Я спрашиваю: не отложить ли на завтра?
Он говорит: завтра — это дело послезавтра.
Я спрашиваю: что?
Он говорит: не поняла — так не поняла.
Досмотрев, он сохраняет снимок экрана в папку, выводит четыре знака, стирает, выводит четыре заново: 0717-1.
В коридоре гаснет свет. Он топает ногой — свет зажигается.
В ту ночь в 03:11:44 — сто двадцать первая ступень. Тун дописывает и подвигает журнал обратно.