[ЭХО-АРХИВ · СЛОЙ 3 · РАСШИФРОВАНО 3,1% · КЛЮЧ: ЗВУК ПРЯМОГО ЭФИРА ЦЕРЕМОНИИ ОТКРЫТИЯ ЛЕТНЕЙ ОЛИМПИАДЫ 2008 ГОДА]
Третий слой открылся на тридцать шестые сутки, в пять двадцать вечера.
Материал прислала из пула S-19: четыре часа шесть минут, трансляционная версия их государственного канала, с их собственным комментарием. Мы искали в нём те 0,9 секунды. Совпадение пришлось на 00:17:41.2, сходство отпечатков — 99,4%. На том отрезке их комментатор молчит: там стадионный отсчёт — досчитали до «единицы», четыре секунды никто не издаёт звука, только дышат, а потом встаёт стена человеческого гула.
Материал шёл в два захода. Первый — видео, четыре часа шесть минут; канал пула качал его семь часов. Второй — чистое аудио, тридцать восемь мегабайт, сорок минут. Второй заход предложила Е Чжэнь: совпадает звук, сказала она, картинка ни к чему. У S-19 спросили, не переслать ли и дорожку их комментария. Е Чжэнь сказала: не надо.
Е Чжэнь сохранила совпавший отрезок в трёх копиях, номер B-002.
Заполнили графу ключа — и показалась голова третьего слоя.
Это не картинка.
Первый слой — поля, второй — программный поток, третий — таблица. Когда расшифровалась первая строка, на экране была строка названий полей, восемнадцать колонок, затем строки данных. Мы досчитали до конца первой строки и остановились; никто ничего не сказал; потом Адебайо выговорил одно слово: «блядь».
Это был реестр предприятий.
Полей — восемнадцать колонок: порядковый номер, название предприятия, дата учреждения, код отрасли, статус, уставный капитал, имя законного представителя, адрес регистрации; дальше ещё девять колонок, которые мы тогда разобрали не все. В колонке статуса всего три значения: действует, снято с учёта, перерегистрировано. Отчётная дата вынесена в шапку: 31 марта 2079 года.
К 3,1% расшифровки в таблице две тысячи сорок одна строка; обратным счётом от итога в шапке полная выходит на шестьдесят шесть тысяч строк с небольшим.
Чжоу Яньшэн задаёт вопрос, который задал бы каждый: а четвёртый слой?
Е Чжэнь выводит таблицу каталога. Клетка четвёртого слоя пуста — не ноль, пусто. По нынешнему темпу, говорит она, узнают, есть ли там что-нибудь, только когда второй слой пройдёт до конца.
Чжоу Яньшэн говорит: тот день придёт через сто семьдесят восемь суток.
В той же партии была маленькая таблица, строк четыреста: календарь игр и счёт — та лига, которую мы мельком видели в финансовом блоке 12 апреля и не могли отыскать. Теперь отыскалась: есть названия команд, есть хозяева и гости, есть счёт; колонка счёта странная, самая крупная игра — 47:6.
Адебайо распечатал маленькую таблицу, обвёл три игры красным и приколол к доске, рядом со своим листом «Счёт». Зачем — не сказал.
Сяо Гао спрашивает, что это за счёт. Он говорит: это та лига. Сяо Гао спрашивает: 47:6 — это какой вид спорта? Адебайо говорит: не знаю, может, они правила поменяли.
О ставках он не сказал. Ставки были позже.
В тот же вечер Шэнь И перевёл третий слой в разряд подконтрольных данных.
Контроль — три пункта: выдача из хранилища только вдвоём — один отпирает, другой записывает; всякий запрос оставляет след, и в следе — учётная запись, время, формулировка запроса; каждая выгрузка засчитывается, счёт ежедневно докладывается ему лично. На следующий день он добавил ещё пункт: колонку законных представителей при выходе из пула заменять хешем, сохраняя первые восемь знаков.
Исполняя этот пункт, Е Чжэнь задала ему один вопрос: восьми знаков хватит, чтобы опознать человека?
Шэнь И говорит: не хватит.
Она говорит: хватит или нет — не нам решать.
Он говорит: тогда оставить первые четыре.
А вот как продолжилась внутри пула та история из седьмой главы.
Та страна нотой потребовала от секретариата пула опечатать по номерам кадров некрологические отрезки трёх кадров с 14 по 16 апреля — ни одной станции пула их не открывать. Секретариат ответил очень коротким письмом, сославшись на третий пункт JDP-001: пул расшифровывает по записям и не запечатывает по записям; запечатывать — пусть четыре страны подписывают регламент вместе.
Та страна не подписала.
Так что те три кадра, как и прежде, ходят по пулу — кому отдать, решает график ротации. На тридцать седьмые сутки очередь S-23 и S-08 расшифровывать 15 апреля. Обе расшифровали, обе сдали в архив; два номера станций вписаны в запись о расшифровке, не вымарать.
Аномальная сделка случилась ночью на сороковые сутки.
В ту ночь дежурила я. Сорок третья ступень взошла в 03:11:44; Тун дописал графу примечаний, подвинул журнал вглубь на полсантиметра и пошёл за кипятком.
В 03:22 — то есть двадцать две минуты четвёртого пополудни на той стороне океана, за тридцать восемь минут до закрытия, — счёт, открытый на острове, в шести сделках скупает акции четырнадцати компаний.
Из шести сделок четыре — лимитные, две — по рынку.
На следующий день из этих четырнадцати девять подорожали, медиана роста — 6,4 процента; одна с открытия застыла на лимите. Одна упала — на 0,9 процента. У той компании в реестре стоит статус «перерегистрировано»; они позже признались: смотрели именно эту колонку — предприятие то же, переехал адрес регистрации.
На следующее утро, в восемь сорок, нас вызывают на телефонную конференцию. Конференция — ихняя; нас позвали только изложить техническую сторону.
Звонок приняли в 04:05 — не того же дня, а под рассвет сорок первых суток; то есть у них это дело прошло уже через полный светлый день. Записывающая аппаратура в переговорной, как всегда, включена; горит красная лампа.
Я говорила одиннадцать минут.
Три вещи: что такое третий слой, до чего дошла расшифровка и можно ли опознать в нём людей, живых и сегодня.
По третьей я дала числа.
Две тысячи сорок одно имя законных представителей, сверка с живущими физическими лицами: полное совпадение имени — тридцать семь; имя плюс совпадающая отрасль — четыре; имя, отрасль и подходящий возраст — один.
На конференции кто-то спрашивает: одного ведь тоже хватит для опознания.
Я говорю: одного тоже хватит для опознания.
Через всю конференцию — один голос, голос ведущего; остальные человек пятнадцать молчат, даже «алло» не сказали. Я закончила; оттуда ответили одним словом: «Принято». Потом линию отключили.
После звонка Тун стоит в дверях с кружкой.
— Что там было? — говорит он.
— Акции.
— А-а, — говорит он. — А я думал, то письмо.
Кто первым разглядел систему в тех четырнадцати, — Лао Сун.
Он переписал названия четырнадцати компаний на лист, потом перелистал те девяносто секунд видео и новости, расшифрованные по дням, — два часа работы — и проставил на листе галочки.
Одиннадцать сошлись.
Одни мелькали в программе итогов 12 апреля: угол графической панели, бегущая строка, стакан воды на дикторском столе; другие — в хронике старой улицы от 25 апреля, половина надписи на вывеске; одна — на фоне чьего-то прогноза погоды, две секунды на уличном экране.
— Купить можно по телевизору, — говорит Лао Сун. — Это не перекрыть.
У оставшихся трёх — ни следа в открытых источниках. Эти три живут только в двух тысячах сорока одной строке третьего слоя.
Шэнь И запросил записи выгрузок. Фрагменты реестра выгружали девять раз с пяти станций; на одной тот же человек за двадцать минут скачал дважды — объяснил: скачанный в первый раз файл не открывается. Пул проверил: в тот день скрипт упаковки действительно один раз сбойнул.
Девять выгрузок, пять станций, две — у одного.
Выслушав, Чжоу Яньшэн сидит, снимает очки, протирает, надевает обратно.
— Не в том наше дело, сколько он выиграл, — говорит он. — Дело в тех трёх.
В ту же ночь пул разослал три временные меры за подписями четырёх стран: данные реестрового типа при выходе из пула безусловно обезличивать, у законных представителей оставлять первые четыре знака хеша; следы с формулировками запросов хранить сто восемьдесят суток; каждой станции проверить все свои выгрузки за месяц и доложить в течение сорока восьми часов.
Третья мера оказалась самой хлопотной. Мы подали два листа: всего две выгрузки, один человек, один день, и обе — файл не открывается.
На четвёртый день одна станция не доложила. Номер S-31.
Тот лист я отдала утром на сорок первые сутки.
Вытягиваю из тетради диапазонов, разворачиваю, дважды проглаживаю ладонью. Сгибы задавлены намертво — не разгладить.
Чжоу Яньшэн взял, взглянул, перевернул, взглянул ещё раз.
— Итоги двенадцатого апреля, — говорит он.
— Двадцать седьмые сутки, — говорю я.
— Двадцать седьмые. — Он кладёт лист на стол и прижимает пальцем. — До сегодняшнего дня — четырнадцать суток.
Я говорю: угу.
— Вчерашней ночью на том совещании, — говорит он, — кто-то произнёс это число вслух. Сорок один и шесть. Они считают точнее нас.
Он убирает лист в конверт с завязками, шнурок обматывает дважды и кладёт конверт в ящик. Прежде чем задвинуть ящик, задаёт один вопрос.
— Эти четырнадцать суток, — говорит он, — чего ты ждала?
Я расставляю три ручки со стола по стакану; поднимаю глаза — ящик уже задвинут.
Лао Сун, дослушав, возвращается к своему месту, считает немного и приходит с листом.
— По твоим сорока кратам, — говорит он, — мой фонд, начав с трёх тысяч четырёхсот пунктов, к тому дню дошёл бы до ста тридцати семи тысяч.
Он кладёт лист на мой стол: три строки выкладок его собственной руки; последний знак после запятой нигде не сходится.
— Я покупал на трёх тысячах ста, — говорит он.
Лист он не забрал.
В тот день в восемнадцать ноль семь я искала в двух тысячах сорока одной строке одно имя.
Формулировка запроса оставляет след, и я знала, что оставляет. Я сидела под рабочей учётной записью; время записано на листе: сорок первые сутки, 18:07. След не переправить и не стереть.
Я искала собственное имя.
Выходит одна запись. Предприятие, в 2079 году действующее; код отрасли — розничная торговля связным оборудованием; регистрация в городе на юге; законный представитель — полное совпадение с моим именем; дата учреждения — 2051 год.
В 2051-м мне пятьдесят.
Я закрыла запись. Ни скриншота, ни сохранения. Формулировка запроса в следе осталась.
Во второй половине того дня я не усидела на рабочем месте: сходила в машинный зал, вернулась, воткнула наушники и открыла личный диск.
Файл dad_0814.wav, 6,4 секунды, 44,1 кГц / 16 бит / моно. В рабочем каталоге он значится как ref_1987_ep03.wav.
На четвёртой секунде я его выключила.
В десять вечера — звонок из дома.
Нянь в тот день закончила уроки, говорит, сама перепроверила. Говорит: мама одной одноклассницы из класса попросила её спросить меня — можно ли узнать, есть ли её бабушка в том году.
— А ты что сказала.
— Сказала: нельзя, — говорит она. — Я сказала ей, что мама этим не занимается.
Пауза на две секунды.
— А я могу проверить себя?
Я говорю: когда вырастешь.
Она спрашивает: а ты когда сможешь проверить себя?
Я говорю: я тоже жду.
Она говорит: ага.
Потом она говорит и другое: сегодня учительница велела стереть треугольники у третьего такта — стаккато не может быть таким тяжёлым, должно звучать, будто кто-то поднимается на цыпочки. Она говорит: стёрла, стёрла до бумажного ворса.
Второй слой в те дни идёт как шёл — запись в сутки. Тридцать девятые сутки — 30 апреля, сороковые — 1 мая.
В кадре 1 мая — марафон, сводка о первом дне бесплатных скоростных трасс, курорт, с трёх пополудни ограничивающий вход, и двухминутная сводка о праздничных тратах. Сяо Гао сверил в нём три топонима; один совпал с его сорок вторым — повтор он вычеркнул, номер остался пустой.
В графе Е Чжэнь «без совпадений» по-прежнему одна запись.
В вахтёрских трёх кучах во второй завелась новинка: в конвертах — деньги. В первом конверте две сторублёвки, обёрнутые запиской: «за один запрос». Тун сдал деньги в административный отдел, получил квитанцию и вложил её в реестр — на сорок первую страницу.
Новость об отказе в выплате я увидела на телефоне — пуш, сорок секунд.
Хроника общества местной телекомпании; диктор читает быстро. На главном слове она меняет формулировку — «общедоступные сведения»; настоящее слово не звучит в сюжете ни разу.
В кадре лавка с наполовину спущенным рольставнем; на воротах баллончиком набрызгано «ремонт сельхозтехники» — брызгали от руки, вывело криво. На стекле лист — ксерокопия уведомления, три замазанных квадрата: один поверх имени, один поверх номера полиса, один поверх суммы; сумму всё же видно — шесть разрядов, у второй цифры виден верх, и это четвёрка.
Страхователю сорок шесть, возил грузы, потом открыл свою лавку. Полис куплен шесть лет назад, с ежегодными взносами: четырнадцать тысяч в год, страховая сумма — четыреста двадцать тысяч.
Основание отказа я прочла дважды, прежде чем оно уложилось: в заявлении на страхование есть графа — «о существенных обстоятельствах, могущих повлиять на страхование, застрахованный письменно уведомляет в течение десяти дней после того, как узнал». Страховая считает, что такого-то числа такого-то месяца он сделал один запрос через открытый канал; запрос оставил след; значит, узнал — и не уведомил.
Он за кадром, лица не показывают. Репортёр спрашивает, зачем он повесил уведомление на всеобщее обозрение.
Он говорит: повесил — иначе им не узнать, что и я смотрю.
Последняя строка уведомления набрана мелко; когда камера подсаживается, читается: «Настоящее решение не затрагивает ваше право на обжалование в установленном законом порядке». Дата — 30 апреля.
Первый комментарий: «А если я не стану проверять — значит, и не узнаю?»
Ниже никто ему не отвечает.
Тун тоже смотрит. Он ставит телефон стоймя на реестр, досматривает и запускает снова.
Он говорит: не надо было вешать.
Я спрашиваю: что не надо было вешать?
Он говорит: повесил — и страховая знает, что он знает.
Сказав, он перелистывает реестр на новую страницу, вписывает дату и защёлкивает колпачок ручки.
Лао Сун увидел это, сидя за рабочим местом. Он разворачивает ко мне телефон и, досмотрев, говорит: свой полис на тяжёлую болезнь я плачу девятый год.
Я спрашиваю: девятый год — и что?
Он говорит: пойду спрошу, сколько вернут, если расторгнуть.
Сказав, он выходит; на ходу прихватывает пластиковую линейку, зажав её под мышкой.
В ту ночь сорок пятая ступень взошла в 03:11:44. Я снимаю наушники и вешаю их на монитор; «Красный фонарь» на подоконнике шипит; в коротких волнах ничего нет.