[ЭХО-АРХИВ · СЛОЙ 2 · РАСШИФРОВАНО 71,6% · КЛЮЧ: РЕПЛИКА ИЗ ТРЕТЬЕЙ СЕРИИ ТЕЛЕСЕРИАЛА 1987 ГОДА «ЖЕЛЕЗНЫЙ МОСТ»]
Имя «Эхо» никто не выдумал. Его просеяли.
Чжоу Яньшэн подал наверх CAS-N1 — узкополосный источник излучения номер один в направлении Кассиопеи. Канцелярия дважды вернула. Причины — на бланке возврата: четырём странам нужно одно и то же слово в одном документе; слово должно быть не длиннее двух слогов, без запинки выговариваться на четырёх языках и пройти проверку по базе товарных знаков.
В первом круге три кандидата: «Тихая вода», «Северное окно», «Эхо».
«Тихая вода» столкнулась с маркой минеральной воды — на рассмотрении. «Северное окно» одной стране не выговорить: их диктор прочёл бы его как что-то близкое к «раковине». «Эхо» в базе товарных знаков дало четырнадцать совпадений, все недействительные; самое старое принадлежало фабрике аудиоаппаратуры, снятой с учёта в 2003 году.
Совещание о названии шло сорок минут. Совещание о тех девяноста секундах видео тянулось четыре с половиной часа — это было уже ночью, того же дня.
Пресс-конференцию назначили на 28-е сутки, четверг: четырнадцать ноль-ноль по Гринвичу, десять вечера по местному. В то утро в 03:11:44 мощность взошла на тридцать первую ступень.
Накануне объявления второй слой добрал полные семь суток: с 12 по 18 апреля. Расшифровано 71,6%. Двенадцатое и тринадцатое — почти целиком; у следующих пяти — большие провалы; в семнадцатом только три разрозненных куска: начало стройки, провал дорожного полотна, заставка детской передачи.
От института на месте нас трое: Чжоу Яньшэн, Шэнь И и я. Я не выхожу на сцену. Я в комнате технического дежурства за третьим залом — через стену; в стене прорезано смотровое окно, стекло двойное: сцену видно, сцену не слышно. Звук выходит из маленькой колонки на столе, на полтакта позже человеческого рта.
Работа комнаты технического дежурства записана на одном листе; лист прижат клавиатурой. Если со сцены потребуют исходные данные, я подвешиваю в каталог только для чтения три файла: последовательность мощности за двадцать восемь суток, строка на сутки, через запятую; двенадцать секунд сырой демодулированной выборки; описание структуры пакетов. Имена файлов, объёмы в байтах, MD5 переписаны на тот лист — моим собственным почерком.
Прямой эфир идёт с задержкой в семь секунд. Задержку держит один человек со стороны вещательного контроля; за весь вечер он ни разу не встал.
Речь Чжоу Яньшэна — шесть страниц, с двух сторон, кегль шестнадцать. Перед выходом на сцену Шэнь И вытягивает у него из руки четвёртую страницу. На той странице три строки и маленькая картинка-превью.
— Эта страница запасная, — говорит Чжоу Яньшэн. — Запасная — значит не понадобится, — говорит Шэнь И.
Чжоу Яньшэн выравнивает оставшиеся пять страниц, стуча торцами о стол. Стучит трижды; на третий раз края всё равно чуть вразнобой.
Лист порядка вопросов у Шэнь И — формат А4, четырнадцать номеров, отсортированы по агентствам и телестудиям. Пока ждут выхода, он вычёркивает два и внизу дописывает один; штрихи лёгкие.
На сцене четыре кресла, на столе четыре микрофона, посреди стола — пятый, запасной. За весь вечер его не тронул никто.
Начало в десять ноль одну.
Чжоу Яньшэн читает одиннадцать минут. Прочитанное мы все выучили наизусть: частота, полоса двести герц, направление на стороне Кассиопеи, последовательность мощности за двадцать восемь суток, по 0,31 децибела на ступень, между ступенями 86400 секунд, погрешность плюс-минус 0,4 секунды; канальное кодирование — коррекция ошибок того же стандарта, что у наземного спутникового телевидения; данные идут пакетами по 188 байт, синхробайт 0x47.
Третья картинка — та самая лестница.
Подпись к ней правили четыре раза. Чжоу Яньшэн требовал вписать имя того студента из Лейдена и его английскую фразу. После правки четырёх стран от подписи осталась одна строка: «независимо воспроизведено наблюдателем из публики».
Дойдя до той картинки, Чжоу Яньшэн сходит со сценария.
— Эта кривая, — говорит он, — первым начертил студент второго курса. Его зовут...
Он молчит две секунды, произносит имя — перепутав фамилию и имя местами. Произносит ещё раз; теперь верно.
В комнате технического дежурства человек с вещательного контроля поднимает взгляд на экран; руки не двигаются.
Вопросы идут двадцать две минуты. Первые два — по листу: одно информационное агентство спрашивает о воспроизводимости, одно научно-популярное издание — до какого знака после запятой обнародуют частоту. Третий вопрос перепрыгивает номер: спросивший встаёт, не дождавшись, пока микрофон дадут в руки.
— Есть ли внутри содержание.
— Сейчас идёт анализ структуры данных, — говорит Чжоу Яньшэн.
— Что значит «анализ структуры данных», — говорит тот. — Вы что, уже видели картинку?
Чжоу Яньшэн пододвигает стакан на два сантиметра вперёд. Не пьёт.
— Мы увидели слой данных, — говорит он.
Пятый вопрос — о финансировании. Шестой — об опасности. Седьмой — кто послал; Чжоу Яньшэн отвечает, что ответа на этот вопрос сейчас нет и давать вопросу без ответа ответ он не собирается.
Девятого вопроса я не предвидела.
— До каких пор будет идти эта передача.
Чжоу Яньшэн бросает взгляд на Шэнь И. Шэнь И не подаёт виду.
— Таблица каталога даёт сто семьдесят восемь записей, — говорит Чжоу Яньшэн. — По записи в сутки — сто семьдесят восемь суток.
В комнате технического дежурства я прогоняю этот счёт ещё раз. Запись 1 — двенадцатое апреля. Запись 178 выпадает на шестое октября.
Потом вытягиваю хвост таблицы каталога. У последних десяти записей поле длины — ноль.
Ноль — не пробел. Пробел — значит записи нет. Ноль — запись есть, длина нулевая. Обе даты я выписываю на лист: шестое октября, двадцать шестое сентября. Между ними — горизонтальная черта. Стрелки нет.
В двадцать два тридцать восемь на пятом канале видеостены меняется картинка.
Это государственный канал одной из стран. Он вёл трансляцию из третьего зала — и переключается на свою студию. Справа от диктора появляется новая графическая панель.
На панели — один кадр. Разрешение низкое, снега много; ясно видны только две вещи: логотип телеканала в левом верхнем углу и угловая метка в правом нижнем.
В метке стоит 2079.04.12.
Человек с вещательного контроля что-то говорит в гарнитуру, очень тихо. Я поднимаю громкость пятого канала: их язык; разбираю только числа.
Я смотрю в смотровое окно. На сцене четверо; Чжоу Яньшэн отвечает на десятый вопрос, Шэнь И сидит у самого правого края, рука на кромке стола. Он не оборачивается и не смотрит в телефон.
Одиннадцатый вопрос — тот номер, что Шэнь И дописал внизу листа. Репортёр провинциальной студии, вопрос ровный: должна ли публика к чему-то готовиться.
— Работать как всегда, — говорит Чжоу Яньшэн. — Учиться как всегда.
Он мог бы остановиться на этом. Он добавляет фразу, которой нет в сценарии.
— И ещё: не покупайте списки, которые вам предлагают продать.
Двое из остальных троих оборачиваются на него. Шэнь И не оборачивается; на своём листе он вычёркивает нижний номер.
Позже выяснилось: утечка не от репортёра. Новостная служба той страны за двадцать минут до заседания разослала трём своим СМИ справочный материал; к нему был приложен примерный кадр «для пояснения различимости слоя данных». Без маскировки. Разослали днём, в офисе как раз менялись смены.
В десять сорок один заседание расходится.
За сценой — коридор с серым ковром; в конце торговый автомат с напитками, три вида, два проданы. Чжоу Яньшэн стоит там, обе руки в карманах брюк.
Шэнь И открывает жёсткий кейс и достаёт три вещи.
Пресс-релиз, уже напечатанный, дата проставлена — сегодняшний день. Девяностосекундный ролик, 240 линий, оставлены только логотип и угловая метка, звук стёрт. Карточка вопросов и ответов, пять на пять.
Чжоу Яньшэн дочитывает пресс-релиз, медленно. На втором абзаце протягивает руку за ручкой.
— Здесь, — говорит он. — «Аномалия временных меток». Вернуть как было. — На что. — На: «дата угловой метки — 12 апреля 2079 года».
Шэнь И берёт лист, зачёркивает строку и вписывает.
— И ещё, — говорит Шэнь И. — Второй слой выпускает только эти девяносто секунд. Фраза диктора не выходит. — Какая. — «Сегодня 12 апреля 2079 года», — говорит Шэнь И. — Текст на картинке — это текст на картинке. Сказанное голосом — это сказанное голосом.
Чжоу Яньшэн возвращает ему ручку.
— Это не называется «раньше», — говорит он. — Это называется «по чужому графику».
В двадцать три ноль четыре второй пресс-релиз и те девяносто секунд уходят в рассылку. Двадцать три минуты после того, как заседание кончилось.
Релиз набран типографским шрифтом, с двух сторон; скреплён пластиковыми зажимами, не скрепками. Зажимы — двадцать штук в коробке, в коробке осталось девятнадцать.
Тогда я впервые вспоминаю его «хорошо».
После половины двенадцатого дверь комнаты технического дежурства открывается по карте. Моя карта осталась внутри — я и не выхожу.
Я включаю звук на всех пяти каналах видеостены; слишком шумно — убавляю до двух.
Большой экран на набережной крутит те девяносто секунд по кругу. Люди поднимают телефоны, чтобы снять экран; снимающих больше, чем смотрящих. Под экраном ребёнок на самокате кружит вокруг колонны; на пятом-шестом круге его уносит мать.
В магазинчике напротив конгресс-центра телевизор висит над кастрюлей с одэн; бульон бурлит. Продавец прибавляет звук на две ступени. Покупатель сигарет досматривает весь ролик стоя и в конце говорит: «Вот оно что».
В одиннадцать пятьдесят вечера звонит старушка с третьего этажа.
Сперва спрашивает, не я ли дочка Сяо Лина. Я говорю: я. Спрашивает: то, что в телевизоре, — это ваш институт? Я говорю: наш. Говорит: тут так громко — вы слышите? Я убавлю. Она не убавляет. За её спиной те девяносто секунд играют снова, теперь с музыкой — днём в комнате технического дежурства я смотрела версию без звука; кто-то наложил музыку, очень тихие струнные, и ударные входят там, где появляется угловая метка.
Она говорит: «Брось твой папа был жив — он бы наверняка записал».
Я говорю: кассеты у него кончились.
Она говорит: у неё есть несколько пустых, остались от сына; спрашивает, нужны ли.
Я говорю: приеду — заберу.
После полуночи звонок из дома. Нянь не спит; сегодня ей разрешили лечь поздно. Она говорит: папа одной одноклассницы рассказывает, что вы можете видеть будущее. Спрашивает: а ты когда вернёшься.
Я называю время.
В институте телевизор в переговорной включён с девяти пятидесяти. Адебайо взял лист и ведёт счёт — сколько раз за всё заседание прозвучало слово «пришельцы»: двадцать шесть; журналисты — двадцать четыре, со сцены — два: Чжоу Яньшэн один, представитель другой страны один. Лист он прикалывает к доске, рядом со списком Сяо Гао; сверху заголовок в одно слово: «Счёт».
В углу, как всегда, светится старый видеомагнитофон, часы спешат на одиннадцать минут, так что для людей на его экране заседание кончается в двадцать два пятьдесят два.
Е Чжэнь в ту ночь в переговорной нет. Она в архиве; дверь открыта, горит только ближний ряд ламп.
В семь двадцать утра следующего дня я возвращаюсь в институт. Телефон парня на вахте стоит поперёк журнала регистрации, подложив крышку от бутылки воды. Пока я расписываюсь, он не отводит глаз от экрана; ручку подаёт остриём ко мне.
Доску в институте протёрли наполовину. Список Сяо Гао из 41 пункта на месте; лестницу студента из Лейдена сняли, она лежит под принтером, края завернулись. Лао Сун стоит у принтера; пластиковая линейка в руке ничего не меряет — просто держит.
— Вечером мне звонила младшая сестра, — говорит он. — Спрашивала, не помешает ли этот сигнал её сыну на гаокао.
— А ты что сказал.
— Сказал: не помешает. — Он поворачивает линейку в руке на пол-оборота. — Она спрашивает: так зачем вы им занимаетесь.
За одну ночь слово «Эхо» потеряло форму. Пресс-релиз пошёл по странам: одна перевела обратно как «эхо-камера», титровщики другой написали «проект „Резонанс“», где-то пустили просто пиньинь. К полудню кто-то выкопал из базы товарных знаков ту фабрику аудиоаппаратуры, снятую с учёта в 2003-м; адрес — в уезде. Кто-то съездил и привёз фотографии: ряд одноэтажных строений, на железных воротах приварены два иероглифа, от которых остались штрихи, у дверей — трёхколёсный сельский грузовичок. Под фотографией спрашивают: так вот, значит, где родина «Эха».
Тридцать вторая ступень взошла в 03:11:44 ночи; на смене Тун. В графе примечаний он выводит строку: нормально, всё нормально, отклонений нет. Три формулировки — один смысл; он написал все три.
В то утро я в дежурной дооформляю второй слой. «Красный фонарь» стоит на прежнем месте; на задней стенке корпуса появилась наклейка, белая с чёрными знаками: регистрационный номер D-0067. Углы я прогладила ногтем — не приглаживаются.
После включения — сначала десять минут шипения, как всегда. Тетрадь диапазонов раскрыта рядом.
Я вынимаю из нагрудного кармана тот дважды сложенный лист, разворачиваю, просматриваю знак умножения и сорок, сгибаю снова и вставляю в тетрадь диапазонов. Вкладываю в ту страницу: карандаш отца, «Неизвестная станция. Женский голос, диктует цифры, обрыв на семи». В закрытом виде тетрадь чуть расходится; я придавливаю её пресс-папье.
В десять семнадцать Шэнь И идёт с того конца коридора, в руке лист. В дежурную он не заходит; у двери звуковой датчик не срабатывает, и он топает ногой.
Идёт он в архив.
На листе — циркуляр. Одна из стран среди ночи, по своему местному времени, объявила высшей секретностью все материалы на своей территории, касающиеся колонки некрологов 2079 года, с обратной силой; станциям пула предписано по номерам кадров опечатать те три отрезка — с 14 по 16 апреля; уже снятые копии, скриншоты и записи подлежат возврату без исключений.
Е Чжэнь как раз в архиве — расставляет свои скоросшиватели по графам.
Шэнь И стоит в дверях и произносит одну фразу.
— Где ваша тетрадь.