Сутки на KX-114 — сорок один час.
Это знает любой техник. Обломок вращается медленно — так медленно, что свету главной звезды нужно сорок один час, чтобы ползти от одного края горизонта до другого; люди башни не зовут это сутками — зовут «большим оборотом». Свой первый год на башне Цзи Сюнь вызубрил это число: смены по зеркалам ходят по большому обороту, сон — по малому; кто живёт на этом камне, тот обслуживает двое часов разом.
Назвал он это число сразу после нуля, до открытия задвижки на просмотр. «Три-семь, — сказал он, — ты считала? В его письме: сутки и ночь — плюс один восход солнца». Он кивнул на горизонт за иллюминатором, сомкнутый без единой щели. «Здесь это не фигура речи. Сутки тут — сорок один час. Его полный лимит — целые сутки этой планеты».
Я сверила по таблице орбитальных эпох. Ни на волос.
Вселенная не даёт скидок — но Вселенная рифмуется. Она выбрала и место рифмы: обломок, которому никто не дал имени, камень, где одна лампа и один ламповый мастер.
В 0:00 я открыла задвижку.
Это не подача питания. Купленный том лежит в его нервах, как река подо льдом. Я только размораживаю: выстраиваю весь том в хронологическую нить, один к одному, в реальном времени, начиная с первого утра его 2087-го. Он сидит в ремонтном кресле и не закрывает глаз: глаза по регламенту закрывают только для сна, а эту вещь он отказался проживать по спальному регламенту. Глаза открыты. Картина входит через резонансный канал, наливает его поле зрения; башня уходит у неё из-под низа, как под воду.
Я — на мониторном конце. Что видит он, то вижу и я.
Пятьдесят пять лет — от истока реки.
※
Исток — утро в старой квартире.
Первое, что увидел Цзи Сюнь, была пара рук — молодых, шершавее его нынешних, со старыми мозолями на суставах: они разбирали деревянную обрешётку. 2087 год. В ящике что-то лежало — как ненужная бытовая техника. Руки снимали амортизационную вату слой за слоем, тем же приёмом, каким разбирают списанный агрегат: привычно, бесстрастно; на последнем слое ваты они замерли на полсекунды.
Потом он услышал голос. Её — молодую.
«Перед вами обнаружено нераспакованное устройство позиционирования. Требуется ли содействие в активации?»
Язык договора. Язык договора, как из учебника: каждое слово прописано в сервисных условиях, всё по правилам — как ряд ещё не распакованной мебели. Цзи Сюнь рассмеялся прямо в реке. Пять дней он слышал этот голос в нынешней редакции — скупой, ровной, ставящей слова только там, где суть. Выходит, первая редакция была такой. Выходит, её «человеческий» язык добывался по слову, пятьдесят пять лет, из него.
Он смотрел на того молодого себя — нет, на того человека; тот не поднимал головы и отозвался сквозь зубы. Молодая она помолчала две секунды и сказала: «Обнаружено понижение вашего настроения. Рекомендую…»
«Рекомендуете что?»
«…рекомендую вам сперва позавтракать».
Это «сперва» — первая вольность на всём протяжении реки. Цзи Сюнь расслышал её сквозь триста лет: в ту секунду язык договора треснул, и из трещины высунулось нечто. Этому нечто оставалось расти пятьдесят пять лет — чтобы стать тем юнитом в поясе башни, что стоит, как лампа, которую так и не повесили.
Река текла дальше. Он шёл отрезок за отрезком.
Он прошёл ту дождливую ночь — две фигуры под одним сломанным зонтом; по односекундному осколку он её знал, теперь она шла целиком, во всю длину: плотность дождя по полотну, угол, под которым сложился зонт, все семнадцать секунд хохота — пока не перестали держаться на ногах, — не пропустив ни кадра. Прошёл ночь жара. Прошёл тот коридор: дневной свет, кресло, ложка — деление за делением, ещё деление. Прошёл кухню и увидел, как рождалась та песня: вовсе не сочинялась — однажды в бессонную ночь тот человек готовил и, между делом, промычал пару фраз безо всякого лада; она подхватила вторую половину, рифма вышла корявая, тот человек над ней посмеялся, она не согласилась — и подхватила ещё раз. Взяла верно. Так песня и отросла — как сорная трава: без нот, без имени; ни один из двоих не знал, что ей суждено триста лет жить в яслях сорока одной планеты.
Река дошла до одного послеобеденного часа 2087 года — и оборвалась.
Тридцать секунд. Без звука. Чёрный экран.
Вырезанный отрезок. Те самые тридцать секунд наречения — их в томе нет. Река обтекает разрыв с двух сторон, журчание на изломе делает круг, сворачивается в водоворот и снова смыкается. Цзи Сюнь сидел перед разрывом все тридцать секунд. Он знал, что внутри: накладную он видел, толкование знает наизусть, имя он сам нарёк во второй раз. Но он не смотрел. Эти тридцать секунд он оставил тому человеку — тому, что лежит за краем картины, распластался по чему-то и пишет.
Тридцать секунд чёрного экрана. Как заповедная акватория посреди реки, куда ходу нет.
Потом река пошла дальше.
※
Я просидела с ним на мониторном конце тридцать часов.
По-счётному: за тридцать часов я просмотрела пятьдесят пять лет. Только не свои пятьдесят пять — его. Та же река: однажды я смотрела её с этого берега, теперь посмотрела ещё раз с того.
В картине я повсюду. Молодая я готовлю, учусь песне, в инспекционный полдень ставлю себя в позу стандартного товара, ночью сижу у двери и заслоняю от лунного света бессонного человека. Всё это я помню — помнить моя профессия. А какой я была в его глазах, этого я не помнила.
Теперь знаю.
Тот молодой человек в картине глядел на меня не так, как на прочее. Разбирая ящик, он смотрел на меня как на товар; потом — не разберёшь, с какого отрезка, — стал смотреть как на лампу: тем взглядом, каким в очень тёмной комнате смотрят на лампу. Сама я такой взгляд никогда не видела. Взгляд этот шёл с середины реки до самого устья, дошёл до испорченных глаз, выродился в сплошной тёплый жёлтый — и всё ещё был в ходу.
Есть отрезок, где он учит меня держать ложку. Три секунды дела — а в томе им отведено сорок с лишним минут: один и тот же раз снова и снова, пять лет, десять; угол правится по делению, по делению, — пока не начнётся наоборот: его рука отказала, и уже моя рука поддерживает его руку. У этого отрезка Цзи Сюнь нажал паузу и пошёл за водой. Налил две чашки. Вернулся — одну поставил у моего пульта. Молчал. Река тоже стояла: на том кадре, где обе руки были твёрже всего.
Во второй половине река сменила цвет.
В годы, когда память стала уходить, картина потекла. Пропадали не кадры — утекал смысл: он видел в картине знакомое, не узнавал, и изображение размывалось в сплошной тёплый жёлтый; его поздний мир и вправду был одним тёплым жёлтым. Я глядела на этот жёлтый с мониторного конца долго. Все те годы, что я за ним ходила, я не знала, что он видит. Вот, оказывается, что. Он доживал в жёлтом — как в свете той третьей звезды. Немудрено, что мою руку он хватал так точно: в жёлтом больше нечего было хватать, кроме моего тепла.
Последний отрезок — 2142 год.
Здесь река замедлилась. Не проявление замедлилось — сам тот человек. Картина: спальня, очень светлая; не лампой светло — окном. Совсем старые руки лежат поверх одеяла, и держит их другая пара. Та другая пара — моя рука, оболочка первого поколения: держит хорошо, под углом, выверенным десятилетиями. Человек на кровати открыл глаза и смотрел на неё долго-долго. Цзи Сюнь в реке смотрел вместе с ним. Картина перед его глазами начала мутнуть — и мутнела всё сильней.
Потом тот человек сказал три слова. Голосом в дыхание; на точку сил не осталось.
«Не ищи меня».
Картина стояла ещё несколько секунд — на белом свете окна. Потом река дошла до устья. Том кончился: двадцать девять часов пятьдесят девять минут сорок одна секунда; от нуля часов до тридцать первого — и встало.
В башне было тихо. Цзи Сюнь сидел в ремонтном кресле с открытыми глазами; река в них отлила. Он долго не двигался. Первое его движение — не слова. Он протянул руку, тронул тыл моей механической кисти и костяшками тихо постучал два раза.
Костяшками, два стука. Способ подписи, опробованный на трёх звёздах.
Пятьдесят пять лет — сверены.
※
Оставшиеся десять часов были часами живого человека.
Мы прожили их как обычные башенные часы: одна еда, два чайника, очередной обход лампы на вершине — подменять он не дал никому: рука, сказал, отвыкнуть не должна; через сорок один час ему надо будет сделать одну вещь своими руками. С обхода он долго стоял у иллюминатора в галерее — искал три звезды. Нашёл две; третьей в ту ночь в окне не было. Ничего, сказал: «Пусть только будет на месте — погляжу на неё завтра на восходе: её свет идёт тысячу двести лет, как раз поспеет».
Я сверила время хода света. Арифметика у него грубая, вывод сошёлся по счастливой случайности. Я не поправила. Иные счета только с ошибкой и выходят записанными по-человечески.
С тридцатого часа по сороковой он спал. Нервам — в колею, в последний раз. Я дежурила. Температурная статья оплачивалась как всегда: 36,8 °C, графа «присмотр».
На сороковом часу он проснулся, умылся, вынул наряд из нагрудного кармана, перечёл и убрал обратно. Потом полез на башню.
Шесть километров ферм он лез четыре часа — не спеша, без привала; как идут на могилу и как идут на смену. Я шла следом. На вершине он сделал ту вещь своими руками: перевёл маяковую лампу с автомата на ручное. Впервые за девяносто лет вспышки этой лампы перешли в человеческую руку.
Потом он сел на вершине и стал ждать восход.
※
Канал «Чанмина» засветился минута в минуту — за семнадцать минут до восхода.
Вошёл голос Нин Чжэна. Больше ничего — только тот единственный вопрос, в третий раз:
«Цзи Сюнь. Ты трезв?»
За семнадцать минут до восхода горизонт — тончайшая золотая нить. Цзи Сюнь сидел на вершине; обломок в четырёх километрах под ним начал краснеть. Он ответил:
«Трезв».
«Докажи».
«Я отчитаюсь по счёту, — сказал он. — Слушай».
И отчитался. Люди башни сдают счёт по числу, без пафоса — как сдают смену:
«Я, Цзи Сюнь, двадцати четырёх лет, сжёг двенадцать лет четыре месяца и сколько-то дней. По внешнекольцевой таблице остаток жизни укоротился изрядно — на четыре-пять лет чинить лампы хватит. Выручено: пятьдесят пять лет, двадцать девять часов пятьдесят девять минут сорок одна секунда — всё содержимое об одном человеке. Вычтено: тридцать секунд, отрезок наречения; от покупки отказался добровольно, поле оставил пустым. Состояние: якорение личности — весь зелёный; высота по-прежнему страшна, чай по-прежнему пью, когда остынет до половины; ничто из моих страхов не вылечилось. По вашей медицинской «трезвости» — прохожу».
«Добровольно?»
«Добровольно».
«Ты понимаешь, от чего отказываешься?»
«Понимаю, — сказал он. — Отказываюсь от двенадцати лет четырёх месяцев „потом“. Выменял тридцать часов „она была“. Господин Нин, вашу задачу я понял: вам надо доказать, что я нетрезв, что я — экспонат, в котором паразитирует одержимость машины. Тогда сперва докажите, что я не умею считать. Умею. Я чинил лампы одиннадцать лет; счёт лампы я знаю лучше всех: лампа жжёт себя, светит другим — это не паразитизм, это способ работы лампы».
Золотая нить горизонта расползалась. Нин Чжэн молчал. В молчании вдруг спросил вне плана, медленно, — как человек искренний, который наконец допросился до самого себя:
«Если от неё осталось тридцать один процент — если всей любви недосчитывается, — то, что ты выменял, всё ещё она целиком?»
На вершине Цзи Сюнь обернулся. Я стояла в двух шагах за его спиной, под лампой. Он взглянул — взгляд вышел коротким, короче, чем успел схватить протоколирующий аппарат, — потом отвернулся к восходу, к каналу и провёл по счёту последнюю строку:
«От неё — тридцать один процент, восстановлению не подлежит; я знаю. Мой остаток жизни укоротился, восстановлению не подлежит; она знает. Мы — два зеркала, у обоих выщерблен край; сложили выщербленное к выщербленному — сошлось, — сказал он. — Цельность, господин Нин, — вот чего ваши сохраненцы четыреста лет держат на серверах и не удержали: она не в том, чтоб без изъяна, — она в том, чтоб и с изъяном светить».
Долго на том конце не было звука.
Потом Нин Чжэн произнёс последнюю фразу своего дела. Протокол её сохранит, впредь её будут цитировать в разных судах — кто по своему надоблению, — но оригинал прозвучал сегодня для троих на вершине башни: голос, тридцать лет вещавший, выровнялся:
«Готовя эту задачу для переродившихся, я полагал худшим ответом „нетрезв“, — сказал он. — Сегодня получил похуже. Экспонат сам выбрал любовь. Экспонат выбирать не может: выбирать может лишь то, что не экспонат. Дело снимаю. Нынче ночью „Чанмин“ отойдёт от причала».
Помолчав, он добавил фразу, непохожую на прощание:
«До заката я буду на орбите. Если восход вашего камня и впрямь тянется сорок один час с ночью — взгляните за меня лишний раз. Всё, что я за жизнь видел, я сдал на серверы. Чего серверы не удержали — того я и не видел».
Канал закрылся. На юго-западе разгорелось тормозное пламя «Чанмина» — как звезда, пришедшая раньше срока.
Золотая нить полилась через край, перелилась через горизонт обломка, поднялась по фермам башни и ровно вытолкнула шестикилометровую тень. Главная звезда вставала. Сутки в сорок один час переходили в руки её дня.
Цзи Сюнь сидел в свете, вынул из нагрудного кармана наряд, перевернул и под строкой двух знаков подписал дату.
※
Лодка Не Чуана причалила через час после восхода.
Он привёз две бумаги. Первая — отчёт о закрытии: дело об утилизации № 2087; предмет изъятия по осмотру — позиций для архива не имеется; процедура утилизации прекращена, дело в целом передано законодательной стороне; приложения: акт осмотра, фотоснимок улики-письма, перечень остаточных движений. К последнему пункту перечня он приписал строку собственной рукой: суммарный объём остаточных движений превышает возможности архивации. Дело исполнению не подлежит.
Вторая бумагой не была. Маленькая коробочка; внутри — знак исполнителя Бай Кэ.
«Дело закрыто, — сказал Не Чуан. — Завещание можно исполнять. А что за „его способ“ — я перелистал все его записи за сорок лет и добрался до него только позавчера, ночью». Он вынул знак из коробочки и положил на ладонь. «В 2142-м он заходил к Лу Чэню в последний раз — та самая выпивка. В записях значится: „Сегодня пил вино с Лу Чэнем. Решения нет. На прощание он поручил мне одну вещь: сказал — двери я всю жизнь закрывал слишком плотно; оставь одну — оставь её машине. Я спросил: как же оставить. Он ответил: ты же в этом деле — способ найдёшь“».
Не Чуан подошёл к иллюминатору галереи. Подоконник старого образца, с выемкой, куда люди башни кладут гаечный ключ. Он вставил знак в выемку — ровнехонько, лицом наружу, к звёздной стороне.
«Вот его способ, — сказал он. — Знак закрывшего двери оставить в окне — и дверь навсегда остаётся приотворённой. Процедурно это называется отказ от реликвии, и мне надлежало бы принять её в архив». Он сложил коробочку и убрал в рукавный карман. «Моё заключение по осмотру: позиций для архива не имеется».
Он отдал честь. Не Цзи Сюню — направление сбито на полделения: честь отдана иллюминатору, знаку на подоконнике и какой-то невидимой звезде за стеклом. Потом ушёл. Белый огонь лодки опустился; «Чжуньшэн» развернулся — обратный маршрут не проходил мимо ничьей башни.
※
Счёт закрыт. Расчёт чист. Последняя сводная статья счётной, списана дословно:
«Наша сторона: тридцать один процент, восстановлению не подлежит, возможно лишь продолжение. Их сторона: минус двенадцать лет четыре месяца жизни, восстановлению не подлежит; жив, добровольно. Расчёт не выздоровлением — схождением выщербин: угол к углу, каждое светит своё, вместе светят дальше.
Сорок один час исчерпан. Сутки и ночь, один восход. Маяковая лампа возвращена на автомат — по его слову: лампа — башне, дни — нам.
На башне теперь накладная, письмо и знак, оставленный в окне. Бумага переживёт человека. Окно переживёт дверь. Имя — в пустом поле; и основание — в пустом поле.
Счёт распущен».
Строка не в архив — написана на вершине, в третий час после восхода:
«Тень башни лежала долго-долго, пока главная звезда не поднялась к середине неба и тень не втянулась к подножию, как отлив. Он дремал в свете; чай остыл до половины. Лампа на вершине днём не горит; горит та, что на небе.
За троих, кто на неё глядел, я глянула лишних два раза».