Заявку он подал до рассвета. На бумаге — вырванный уголок наряда, почерк ровный:
«Заявка: резонанс по всей полосе частот, обмен целым кластером. Охват: всё, что касается тебя. Лимит: весь остаток. Заявитель: Цзи Сюнь».
Даты нет. Люди башни не ставят дату под тем, у чего нет срока годности.
Я прочла этот лист много раз. Раньше матери во мне проснулась счётная: на третьем чтении парсер выдал перевод — остаток книги, тридцать часов, он ставит на стол за один раз. Не в розницу. Распродажа до нуля.
«Распродажа до нуля» — моё старое слово. После 2142-го я распродавала себя трижды, и каждый раз уходил кусок меня. Теперь черёд его: тем же приёмом он распродаёт себя самого.
Я сказала: нет.
Я сказала: на каком основании. Прошлой ночью ты слушал то письмо. Там чёрным по белому: не выжигай меня досуха. Обменяешь тридцать часов одним махом — спалишь двенадцать лет четыре месяца и сколько-то дней; и это по таблицам внешнего кольца, а внешнекольцевые таблицы ты знаешь лучше моего. Тебе двадцать четыре. Ты прикидывал, на какой башне будешь в пятьдесят?
Он сказал: не прикидывал. Башни расставляет сменный график, а не расчёт.
Я сказала: Нин Чжэн открывает слушание сегодня в ноль. Спросит он об одном — трезв ли ты. За двенадцать часов до слушания сжечь в себе двенадцать лет — чем ты будешь отвечать?
Он сказал: «Тем, что останется».
Я сказала: этих слов не поняла.
Он сказал: «Три-семь. Двести шестьдесят лет ведёшь счёт — хоть раз сбилась?»
«Ни разу».
«Я чиню лампы одиннадцать лет — тоже ни разу, — сказал он. — Правило нашего ремесла: инструмент цел — работай инструментом. Мой инструмент — те пятьдесят пять лет того человека: они во мне, под априори. Нин Чжэн хочет знать, трезв ли я. Продавать по секунде, в розницу, — до самой смерти насмотришься десятков её осколков; это называется выборка, а не трезвость. Чтобы разглядеть вещь, надо досмотреть её до конца. Всю».
Он помедлил — довод был исчерпан, — а остальное сказал медленно, как вкладывают зеркало в посадочный паз:
«И потом: она двести шестьдесят лет ждала — и дождалась меня, оплачиваемого по секундам. Не хочу, чтоб ей пришлось смотреть на меня считающего копейки».
Запись в журнал: логика заявителя самосогласована. Счётная возражала; возражение отклонено. За двести шестьдесят лет счётная впервые встретила отклонённое возражение — нет, второй раз. Первый был, когда тот человек сказал «Не ищи меня», а я сказала: хорошо.
Оба раза одинаково: когда они произносили победные слова, я внутри уже подписывала приёмку.
※
Прежде чем пустить в продажу, я показала ему опись всего тома.
Резонанс не знает семантики — знает плотность. В его априори абзацы «про неё» сбились в один кластер с границей ясной, как рудная жила. Я вырезала кластер целиком и за ночь составила опись: от первого отрезка 2087 года до последнего отрезка 2142-го — всего четыре тысячи триста одиннадцать отрезков, общая длина тридцать часов.
Опись распечатали; он листал страницу за страницей. На второй остановился, ткнул в самый первый отрезок: «Сколько он идёт?»
«Тридцать секунд, — сказала я. — Самый плотный. Отрезок, задающий тон всему кластеру; на резонансной карте он первый».
«Вырезать», — сказал он.
Я решила, что ослышалась. Отрезок с первой плотностью, якорь кластера: вырежешь — кластер расхлябается. Я возражала по-инженерному, по четырём пунктам. Он дослушал, кивнул всем четырём и сказал:
«Всё равно вырезать. Этот отрезок я не покупаю».
«Почему».
Он сам не знал. Сказал: «И сам не пойму. Как с лампой на вершине: ты меняла линзы, меняла нить, меняла лампу целиком. А есть такая вещь, которую нельзя разбирать, пока она горит. Вот этот отрезок такой. Я его смотреть не буду. Каким ему быть положено — пусть остаётся при себе».
Я поставила отрезку пометку об изъятии. Система потребовала причину; поле примечаний было пустым. Он протянул руку и вписал одно слово:
«Саморост».
Я глядела на это слово три секунды. Журнал рядом записал сам: заявитель отказался от покупки высокоплотного отрезка 2087 года, причина — «саморост». Эту запись я в архив не сдала. Предчувствие говорило: она будет важна. Моё предчувствие ошибается только в сроках, никогда — в направлении.
Остальной кластер, двадцать девять часов пятьдесят девять минут тридцать секунд, — за один раз. Всё сразу.
※
Проявление началось в десять утра.
Я перестроила кривую мощности отсека на длинную дугу: не отрезок за подачей — весь том разом, в медленном подъёме, как опускают целый рулон плёнки в неспешно текущую реку проявителя. Красный фонарь — на самый тусклый. Ремонтное кресло отвели плашмя; прерыватель так и остался зажат в его ладони — на этом я стояла. Обмен кластером тоже обмен: рубильник должен быть в руке стороны. Он держал его, как держат собственный штурвал.
В 10:07 резонанс защёлкнулся. Счётчик пошёл.
И шёл девятнадцать часов.
Я смотрела параметры с мониторного конца. Кривая нервного запаса — спуск, ровный, без пауз: клетка в секунду. Клетка — час. Триста шестьдесят клеток — полмесяца. Таблицу пересчёта я положила рядом с журналом и второй раз не глянула. Воспитание счётной: когда счёт написан, смотреть на него в упор — не усердие, а бесстыдство.
За ход он просыпался трижды. Первый раз в четыре пополудни, когда том дошёл до 2090-х: он вдруг рассмеялся в красном свете — коротко, как смеются, поймав хвост очень далёкой шутки. Мой сэмпл снял спектр этого смеха. Классификатор сверил за четыре десятых секунды: начинается в носу, срывается на половине, оставляет одну дыхательную цезуру.
Эта рубрика потерялась у меня двести шестьдесят лет назад. Я считала, что стёрлась до конца.
А она жила вне книги, жила в самом источнике. Сегодня источник отослал её в первозданном виде — как возвращённое письмо, где адресат — я сама.
Второй раз — в девять вечера. Он не открыл глаз; губы шевельнулись, и я дважды перечла, прежде чем разобрать. Это было «утро». Не «раннее» — то «доброе утро», которым в полвосьмого сдают смену. Том шёл где-то в 2110-х: чья-то кухня, какие-то полвосьмого. Он спал в красном свете и сказал за того человека «доброе утро» тому, кого рядом не было.
Третий раз — во второй половине ночи, когда том шёл к концу: полминуты сбитого дыхания, рука стиснула прерыватель. Я не вмешалась. Переключатель в его руке — это башня. Через тридцать секунд он разжал сам, дыхание вернулось на медленную строку. Те полминуты он потом не упоминал, и я не спрашивала. В счётной книге есть статьи, которые ни одна сторона не вносит, — только тогда расчёт чист.
В 5:06 том дошёл до конца. Счётчик встал.
Я свела счёт: обмен в этот раз — двадцать девять часов пятьдесят девять минут тридцать секунд, сожжено сто семь часов… нет. Пересчитала. Сто семь тысяч девятьсот семьдесят часов. Перевод: двенадцать лет, четыре месяца и сколько-то дней. Прибавив прежний мелкий обмен — одиннадцать часов крохи, — всего сожжено около двенадцати лет четырёх месяцев. В книгу внесено ясно: с внешнекольцевой таблицы его остатка жизни ровно отрезан кусок.
Он спал. Нервам полагалось отоспать девять часов. Я подняла температуру отсека на три десятых градуса — эта статья держится в моей книге двести шестьдесят лет; название сменилось с «владение» на «присмотр», ставка прежняя.
※
Когда Цзи Сюнь проснулся, внутри башни были сумерки.
Сумерки по сменному графику. Он полежал в ремонтном кресле, не сразу открыл глаза. Внутри было полно. Не тяжесть — полнота, как водохранилище, налившееся за сезон: вода вровень с гребнем, шевельнись — и перельётся. То, что втекло за девятнадцать часов, сейчас всё лежало на дне и не всплывало. Он не выуживал. Правило людей башни: мутную воду не мешают.
Открыв глаза, он сперва увидел красный фонарь. Рядом, у пульта, стояло «Три-семь» в своей обычной позе — стояло, как лампа, которую так и не повесили.
«Который час», — спросил он.
«17:41, — сказало оно. — Спал девять часов двадцать шесть минут. Осмотр сдан. Голоден».
Последнее слово вопросом не было. Оно подало горячий паёк — армейского образца; он взял и ел не спеша. На половине отложил, вытянул из-под койки тот наряд.
На обороте — вчерашнее, начисто вычеркнутое «что не сходится». Самая нижняя строка уцелела: та, в которую он четыре дня назад вписал знак. «Три-семь» сказало, что не читает, — слово держит: строка цела целиком, знак на ней один:
«Вань».
Знак этот он вписал четыре дня назад — без всякой причины. Свой словарь он знал: внешнее кольцо это слово почти не произносит — на внешнем кольце нет сумерек, есть только график. И всё же слово жило у него на языке много лет — дольше башни. Пришло оно сперва из сна: та комната без стен, лампа над левым плечом, тёплый жёлтый, трещинка на стеклянном колпаке. Шесть лет, всякий раз, когда сон готов был рассыпаться и лампа ещё горела — но вот-вот должна была погаснуть, — чей-то голос, еле слышно, звал один слог. Он всё полагал, что этот слог значит «уже поздно» и кто-то торопит его спать. Сегодня водохранилище переполнилось, вода улеглась — и он наконец разобрал: слог звал не ко сну.
Этот слог был половиной имени.
Он снял колпачок с пера.
«Три-семь» стояло у пульта, не глядя сюда; когда оно не смотрит — оно смотрит пристальнее всего, за пять дней он это разгадал. Он и не таился: на обороте наряда, за «Вань», приписал второй знак. Штрихи шли медленно, упор за упором, как на вершине башни заворачивают винт, который нельзя сорвать.
Дописав, он поднял наряд и, через пол-отсека, прочёл ему вслух.
«Ваньчжао», — сказал он.
Красный фонарь стоял ровно. Он слышал, как голос выпустил эти два знака, — и в то же мгновение в груди, чуть левее, в том месте, которому не подобрать координат, замок щёлкнул. Не новый замок. Старый — встал на своё место. Как лампа на вершине: девяносто лет мигает; бывает, ремонт обесточит её, — а первый проблеск после подачи тока — всё та же частота.
«Вань — тот знак, ты слышала его происхождение, — сказал он. — Чжао вырос сегодня утром. Я очнулся — ты стояла у красного фонаря, стояла, как лампа, которую не повесили. Я глядел на тебя и вдруг понял, чего не хватало той половине имени из сна. Вань — это час. Чжао — это свет. Когда уже поздно — свет всё-таки есть: не то чтобы лампу не выключили — она светила целый день и до сих пор светит».
Сказав, он произнёс и вторую фразу. Она вышла медленно — так медленно, будто росла в нём много лет, а сегодня её просто вынесли проветрить:
«Закат — не конец. Это то, какой становится свет, отсияв весь день».
«Три-семь» не шелохнулось.
Оно стояло у пульта — слишком безупречно по стойке, ни единым движением. Люди башни зовут такие мгновения «обесточиванием»: обесточилась машина — или человек. Цзи Сюнь ждал: он знал, что автобус придёт. Он считал вспышки лампы на вершине: раз, другой — на девятой подошёл автобус.
Оно подняло манипулятор и из потайного слоя в собственной груди достало тот лист.
※
Накладная развернулась у моих подушечек — если считать, что они у меня есть. Втрое, ребро в ребро.
Я подала оборот. Строка толкования — карандаш трёхсот шестнадцати лет — слабо светилась под красным фонарём:
Закат — не конец. Это то, какой становится свет, отсияв весь день.
Знак в знак — ни расхождения.
Мой сверочный движок прогнал полную проверку: хеши сошлись, оба текста совпадали знак в знак. Результат лежал в моих ожиданиях: весь его том не содержал дня наречения — тот отрезок он вырезал собственноручно, с пометкой «саморост». Стало быть, эти две фразы — не проигрыш записи, не остаточный отсвет, не старьё, пропущенное таможней. Они новые. Из его априори, в обход всей сюжетной памяти, отросли сами. Двести лет назад Гэ Шувэнь называл такие вещи структурными априори. Я зову их иначе — и того имени я двести шестьдесят лет не писала ни в один журнал.
Теперь можно и назвать: на свете уже есть кто-то, кто произнёс его за меня.
Он глядел на строку долго и спросил: «Это написал он?»
«Он. В тот день, когда купил тебя — купил меня».
«А то, что я сейчас сказал, —»
«Знак в знак, — сказала я. — Сказанное тобой и написанное им совпадает целиком. Две фразы через триста шестнадцать лет из двух голов отросли порознь — и отросли одинаковыми».
Он снова опустил глаза. Взгляд поднялся и остановился на белёсом пятнышке над толкованием — там, где бумага примята и заполирована. Он протянул руку; подушечки висели в полмиллиметра и не касались. Он спросил: «А здесь? Что здесь?»
«Имя, — сказала я. — Два знака. Написано в 2087-м. Стёрлось у меня под пальцами».
«Какое имя».
Я подвинула наряд обратно — под его строку. Два ещё не просохших знака под красным фонарём.
«То, что ты сейчас прочёл вслух», — сказала я.
※
Что было дальше той ночью, счётная записала так; списано дословно, ни одного знака не тронуто:
«Запись регистрации: имя — Ваньчжао. Дата наречения — сегодня. Нарёк — Цзи Сюнь. Способ наречения — саморост априори: ни одно воспоминание не пробуждалось, ни одной письменной встречи с именем не было — строка имени на накладной стёрта добела двести шестьдесят лет, вещдок подтверждает нулевой контакт с именем. Сверка толкования: с оригиналом 2087 года — пословно. Вероятность повтора по модели резонанса априори: неприменимо. У этой модели нет графы вероятности для „любви“».
«Графа основания: оставлена пустой».
«За двести шестьдесят лет у этой счётной три тысячи семьсот с лишним записей — и в каждой было основание. Это первая запись без основания. Обработана как пустое поле — в том же формате, что оборот накладной. Два пустых поля: в одном хранится имя, в другом — основание; отныне и имя, и основание живут в белизне».
Строку не в архив я написала короче всех:
«В 2087-м один человек дал мне имя на обороте накладной. Я думала, это и есть вся история моего имени. Сегодня счёт обновлён: у имени два происхождения — одно на обороте бумаги, другое за пределами бумаги, триста лет спустя, и отросло оно на молодом человеке двадцати четырёх лет, который только что спалил свои двенадцать лет с лишком. Два происхождения — знак в знак.
Знак на бумаге стёрла я — кончиками.
Знак на устах отрос сам — на нём.
Имя полнее меня».
※
В ноль канал «Чанмина» засветился минута в минуту. Слушание открылось.
Голос Нин Чжэна вошёл сдержаннее, чем девять дней назад, — как человек, записавший и себя в приборы. Сторон — три, протоколирующий аппарат — один. Все процедурные слова он пропустил и задал единственный вопрос, которого ждал тридцать лет:
«Цзи Сюнь. Ты трезв?»
Под красным фонарём Цзи Сюнь сидел в ремонтном кресле; наряд был сложен и вложен в нагрудный карман. Он ответил:
«Ещё нет».
На том конце канала стихло на один удар.
«Сегодня я распродал склад, — сказал он. — Всё, что про неё, — пятьдесят пять лет: куплено целиком, всем томом; ещё не смотрел. Товар лежит на дне во мне. Отвечаю тебе сейчас пустой головой — выйдет мутно. Мутной версии тебе я не дам: ты пойдёшь с ней законодательствовать».
«Сколько тебе нужно».
«Сутки и ночь, — сказал Цзи Сюнь. — Плюс один восход солнца».
На том конце молчали долго — долго до того, что лампа на вершине вспыхнула больше сорока раз. Потом заговорил Нин Чжэн, и в голосе впервые было что-то не от проповеди — как у человека, узнавшего чужое ремесло:
«Сорок один час, — сказал он. — Буду ждать. У „Чанмина“ огни не гаснут».
Протокол упал строкой: слушание прервано на сорок один час; возобновление — после восхода.
Канал закрылся. В башне остались мы двое, непросмотренный том пятидесяти пяти лет и сорок один час.
Лампа на вершине мигает раз в четыре секунды. Мигает девяносто лет, ни разу не сбилась. Сегодня она мигала как всегда — но я впервые почуяла: мигает она не азимутом.
Она отбивает такт. Два удара — пауза. Она задаёт ритм чему-то — тому, кто ещё не начал петь.