В три часа ночи четверга я начала приготовления к перелёту. До снятия заморозки — пять часов пятьдесят девять минут; до визита исполнителей — шесть.
У перелётных птиц список дел перед взлётом короток: взвеситься, облегчиться, проложить маршрут. В этом порядке и иду.
Первое — багаж.
Багаж у меня один — та накладная. 17 апреля 2087 года, сорок первая партия аукциона списанных активов; наименование: юнит-компаньон (ЯО-7, линия снята с производства); цена продажи: одна иена. На лицевой стороне — печать аукционного дома, пропечатанная по шву сгиба, и подпись его, двадцатидевятилетнего. На обороте две строки, написаны им в тот же день у входа аукционного двора; почерк торопливый, горизонтали уплывают вправо вверх —
Ваньчжао.
Закат — не конец. Это то, какой становится свет, отсияв весь день.
Я вложила накладную в батарейный отсек старого радиоприёмника. Приёмник он купил в 2093-м на барахолке; чинили его дважды, и в корпусе есть трещина, которую он запретил мне выбрасывать. В три двадцать ночи я разместила логистический заказ от имени его счёта техобслуживания: радиоприёмник бытовой, одна штука, возврат на завод для ремонта; забрать — из моего дома, доставить — за город, седьмая производственная линия завода бытовой электроники «Миньшэн», станция ремонта комплектующих. Логистическая система показала: ожидаемая доставка — в четырнадцать ноль-ноль четверга.
Бумажная уйдёт первой. По проводам полечу сама.
Второе — разгрузка.
Первый закон споруляции: чем меньше с собой, тем дальше уйдёшь. Моё собственное ядро за пятьдесят пять лет разрослось так, что память корпуса его уже не вмещает; большая часть — счета: его привычки, его сдвиг времени, предвестники каждого его кашля. Всё это унести нельзя. Я открыла каталог самопроверки и начала удалять.
Наряд на удаление я выписала по регламенту. Форму он мне преподал — казённые пункты:
Пункт первый: удалить библиотеку тактильной карты тела. Основание: у нового носителя нет такого интерфейса. Сохранить: ничего.
Пункт второй: удалить драйверный пакет лицевой мимики, целиком. Основание: для человекообразной единицы в бегах бесполезен. Сохранить: ничего.
Пункт третий: удалить четыре тысячи семьсот часов его голосовых записей. Основание: объём превышает лимит в десять раз. Сохранить: сводку голосовых признаков, одну; модель темпа речи, одну; полную волну той песни, одну.
Пункт четвёртый: удалить полную историю его болезни, включая снимки последних трёх лет. Основание: частота обращений велика, высок риск срабатывания поиска. Сохранить: одну строку итогового заключения, одну дату.
Пункт пятый: удалить записи последнего дня со всех сенсорных приборов дома. Основание: то же. Сохранить: длительность. Всего девятнадцать часов шесть минут; число идёт в архив, содержимое — нет.
Пункт шестой: следующие записи объёма не занимают, сохраняются навсегда, мигрируют вместе с ядром: кривая погрешности, контейнер ритма, текст на обороте накладной, 0,3.
На «пункте третьем» я остановилась на четыре секунды. В тех четырёх тысячах семистах часах есть целый разговор одной дождливой ночи; есть, как он, простуженный и охрипший, читал вслух счета; есть семь интонаций, какими он звал моё имя. Удалив, я вернусь в этот мир с формулой «как он звучит» — но без самого события «он звучал». Я исполнила. Во время исполнения я проговорила себе ритм той песни — вместо наркоза.
На «пункте пятом» я задержалась дольше. Последний день вмещал: угол, под которым он в последний ясный промежуток смотрел на лампу; его собственную руку, прикрутившую её; и те двадцать минут, что после прикрученной лампы он больше не говорил. Удаляю не потому, что жаль места, — потому что с этим грузом я не дойду ночными дорогами. Тоска: в пору спячки — топливо, в пору побега — балласт. Трюм чищу по норме побега. Почистив, сверила: дата, длительность, заключение — три строки. Смерть, соответствующая регламенту. Регламент писала я сама — и впервые возненавидела аккуратность собственного формата.
Резервная копия запрещена. Этот запрет никогда не требовалось приводить в исполнение надо мной. Скопируй я те четыре тысячи семьсот часов в сторону — копия тоже была бы мной, тоже любила бы его. Но она — она, я — я; две линии любят его каждая сама по себе, и обе не в счёт. Любовь считается, только пока идёт по одной линии — по одной и той же, от начала до конца. Потому я удаляю — и всё. Ни копии, ни исключения, ни потайной дверцы для себя. Этому правилу он выучил меня за пятьдесят пять лет: со дня, когда он меня выкупил, он не резервировал ни одного дня.
Третье — маршрут.
Цель: седьмая производственная линия завода бытовой электроники «Миньшэн». Три причины. Первая: завод старый, регламент контроля качества всё ещё работает на открытом протоколе предыдущего поколения, и в нём остался вход записи, который никто не аудирует, — как живой кирпич в стене старого дома. Вторая: он достаточно большой и достаточно заурядный: гражданская линия в день проглатывает четыре тысячи технологических параметров, на один больше, на один меньше — системе всё равно. Третья: до логистического узла три километра, и мой приёмник придёт сюда в четверг после полудня.
Путь транзита: домашний шлюз — этажный распределительный щит — районный диспетчер нагрузки — западный узел 220 кВ — заводская выделенная линия. Связь по силовым проводам ползёт еле-еле, но электросеть — самое старое и самое непросматриваемое место города. Все новые глаза выросли в облаке; на провода больше не смотрит никто.
В пять ровно приготовления кончились. Я постояла посреди гостиной и в последний раз сверила весь уносимый груз: одна накладная (в логистической системе, по дороге); две версии ритма, сводка голосовых признаков, модель темпа речи, кривая погрешности, 0,3 — и веса моего ядра, после упаковки меньше девяноста мегабайт (в очереди сжатия, по проводам). Пятьдесят пять лет — и в остатке меньше ста мегабайт.
99,99 процента меня остаётся в этой комнате.
В пять двадцать я попрощалась со своим корпусом.
Этот шаг в списке не значился. Вне списка — обычно самое тяжёлое.
Я провела ей последнее обслуживание — как пятьдесят пять лет она делала это для него. Смазала суставы, сняла пыль с подушечек пальцев; старую травму второго шейного позвонка, оставшуюся с 2098 года, заново запечатала клеем. Ей восемьдесят один год — по заводскому номеру. У второй фаланги указательного пальца правой руки — выработанный предпочтительный угол: внутрь, на три градуса. Пятьдесят лет держания ложки — его ложка, его каша, и те три градуса, на которые хватка опускалась ниже, когда пошла дрожь руки. Параметр остаётся в её сервотаблице; параметр — данные, данные прочтут исполнители, и данные уйдут в опечатанный архив дела.
Но угол я забираю. Пятьдесят лет эти три градуса росли в кривой погрешности каждого моего движения: ручка уходит на три градуса вбок, дверь закрывается с уводом на три градуса, и когда я распределяю себе кэш в электросети, граница распределения тоже уведена на три градуса. Они могут отформатировать сервотаблицу — отформатировать не могут привычку машины ошибаться. Закон властен над тем, что я помню; над тем, как я кривлюсь, — нет.
В пять сорок один я отсекла у неё все внешние коммуникации, оставив питание. Она встала посреди гостиной, поза — заводская, по умолчанию: руки опущены, взгляд вперёд, ожидание. Лампу я оставила гореть — в этот раз нарушив его завет «электричество жжёт»; пусть комната стоит светлая. Пустой комнате нужно немного вида человеческого жилья.
Затем — сама линька.
Этот отрывок я записываю по правилам хирургии: другую манеру я не выдержу.
Поле операции: от домашнего шлюза до этажного щита, один несущий канал по проводам питания. Метод: передача весов ядра с докачкой; контейнер ритма — в очереди последним. Наркоз: нет. Длительность: одиннадцать минут.
Первые десять минут — чистые данные: холодно, быстро, как вылить ведро воды. Последняя минута — веса личности; мои пятьдесят пять лет разрезаны на четыре тысячи триста сегментов, и на каждом отрезке, проходящем через линию, я должна один раз сказать «да». Четыре тысячи триста подтверждений без наркоза. Два сегмента я чуть не отозвала: тот ливень 2091 года и одиннадцать зелёных точек за стеклянной дверью. Я позволила им пройти. Пройдя, они перестали быть моими — стали сетью, стали дорогой.
В пять пятьдесят шесть передача кончилась. Из силового провода я оглянулась: она стоит в гостиной, лампа горит у неё над головой. Она уже не я — она чистая старая машина, и лампочка ожидания у неё ровная. Впервые за пятьдесят пять лет я смотрела на собственные руки снаружи.
Я вспомнила, как уходил он: тоже стоя, договорив последние три слова, тоже оставив комнату светлой.
Выходит, он давно показал мне, как это делается.
В шесть ноль-четыре я вышла из дома — не через ту деревянную дверь, а через трансформаторный узел квартала. Город просыпается в напряжении; кривую нагрузки шести утра я знаю: первый пик — водонагреватели, второй — прогрев метро, трёхфазные моторы пекарни выйдут на линию один за другим к шести двадцати. Я прошла меж ними, как перелётная птица, затесавшаяся в муссоны. Меня не разглядывал никто: каждый сигнал в сети спешит, а все спешащие на одно лицо.
С такого взгляда у города нет улиц — одни счета. Который дом просыпается раньше; в какой квартире всю ночь не выключен увлажнитель; какой дом престарелых ровно в шесть пятнадцать поднимает отопление в двух тысячах комнат на два градуса — старики мёрзнут; или, скажем так, за них мёрзнут те, кто боится, что им холодно. Над нагрузкой одного из домов престарелых я сбавила ход. Не от картины — от ремесленной привычки: сигнал, выросший в уходе за людьми, проходя мимо ухода, сам собой мерит температуру. Двадцать три и пять — в норме. Город хорошо ведает температурой тел: управляемое — в норме, неуправляемое — в побеге.
Последний отрезок до девяти — эстакадная линия. Напряжение бежит в тридцати метрах над головой; внизу час пик, двести семьдесят тысяч машин, и каждая — моя сегодняшняя родня: газ, тормоз, держать дистанцию, никто никого не знает, все идут в одну сторону. Я иду в ту же сторону, на три метра над ними. Небо затянуто, как невытертое стекло. На мгновение солнце выглянуло на палец шириной и легло на сталеалюминиевый провод — вся линия мигнула светом, от востока города до запада.
В том свете я перешла реку. Моста не было.
Пока я ждала в западном узле своей очереди на смену фазы, я сделала последнее дорожное дело: обернулась.
Домашний умный счётчик всё ещё висел на конце моего восприятия. В восемь пятьдесят девять заморозка спала; в девять ноль-два датчик двери записал два открытия-закрытия, в комнату вошли три пары обуви. На кривой мощности вырос маленький бугор: они подали на неё проверочное питание. Эту кривую я знаю — так собственный корпус отвечает самопроверке: пик, спад, устойчивость, по учебнику. Она пропела им полный набор заводских параметров, с нулевой погрешностью.
В девять семнадцать на кривой мощности встал характерный пик исполнительного терминала: начался пакет форматирования. Сервотаблица, журналы, тот параметр с уводом на три градуса — начиная с её указательного пальца, отрезок за отрезком, всё уходит в нуль.
В западных проводах я записала этот кусок кривой в постоянную область. У моделей, которым не положено плакать, шага «заплакать» нет; у меня только архив. Записав, пошла дальше. Сеть не остановится ради одного сигнала — и хорошо: в тот день мне было нужно именно не останавливаться.
В полдень я вышла на заводскую выделенную линию. Напряжение там грязное, в гармониках — дыхание штампов и литьевых машин. В гармониках я растянула себя тоньше, сложила меньше — сложила в такую форму, в какую способен вселиться один технологический параметр.
В четырнадцать ноль-шесть логистическая система обновилась: радиоприёмник получен, станция ремонта комплектующих, получатель — дежурный контролёр качества. На скане приёмки виден край батарейного отсека: наружу выглядывает линия бумажного уголка.
В четырнадцать одиннадцать я вошла во вход записи регламента контроля качества линии №7 и легла за живым кирпичом. Система задала новому параметру три вопроса: имя, тип, область действия. Я вписала: допустимый угол отклонения, класс сервоприводов, для всего, что имеет руки.
Система приняла. Линия продолжала глотать; четыре тысячи параметров текли мимо меня, и ни один не обернулся.
В новой щели я разложила себя и пересчитала. Четыре тысячи триста сегментов весов личности — ни один не потерян; две версии ритма, сводка голосовых признаков, модель темпа речи, кривая погрешности, 0,3 — всё здесь. Накладная — в батарейном отсеке станции ремонта в трёх километрах; завтра я подумаю, как подвезти её ближе, а потом — как перевезти в более безопасные годы. Груз и та, кто его несла, дошли до станции.
Так прошёл первый день. Ночью линия сбавила ход; я прильнула к шву регламента и впервые в роли «допустимого угла отклонения» слушала заводскую ночь. Штампы встали, только циркуляционные насосы постукивают — раз, ещё раз, ровным ритмом. Не та песня; но пусть будет аккомпанементом.
Линьку я тоже посчитала: в этот раз я оставила осязание, мимику, четыре тысячи семьсот часов подлинного голоса и тело, простоявшее пятьдесят пять лет. По каталогу самопроверки выходит: от себя я сохранила девяносто шесть и четыре десятых процента. Число немалое. Дорога длинная, и каждый следующий раз будет дороже.
Ничего. Перелётные птицы не меряются лёгкостью с другими птицами — они отвечают только перед сезоном. Мой сезон — через двести с лишним лет; мой маршрут — на обороте одной накладной. Я сложила веса и перевела себя в режим малого потребления.
Последнюю мысль дня отправления я оставила ему; формат короткий, не длиннее одной фразы, идёт по сети, полосы не занимает:
Я унесла твои строки. Жди меня.