С двадцать седьмого числа последнего лунного месяца по двенадцатое число первого цепочка чисел на календаре сходила клетка за клеткой. Каждый день я ставила по точке. Два дня я была на смене в станции — Чжоу Шу ставила за меня и по телефону отчитывала: четырнадцать, тринадцать. Голос у неё при отчитке был тот же тон, каким в детстве отчитывали «свет».
Эти полмесяца я смотрела, как её речь идёт на убыль. Китайский не рушился; рушилась речь оттуда. Ещё в двенадцатом месяце она подавала целые фразы; после пятого числа первого — на кусок в день меньше. Десятого она сказала мне: мама, слов оттуда у меня в руках осталось три. Я спросила: какие три. Она сказала: свет, поставить, устоится. Она выставила три пальца, убрала два, остался один, и прибавила: вчера было четыре. Говорила это без спешки, тем тоном, каким сообщают погоду. Я спросила: болит? Она сказала: не болит. Она сказала: как леденец в кармане — растаял, бумажка осталась. Она похлопала по карману. Бумажка осталась — похлопала она по тому же месту.
После полудня она передала мне последние три слова — все руками. «Поставить»: обе руки поднялись, ладони кверху, сходятся к одной точке, на половине — стоп. «Устоится»: ладони перевернулись книзу и давят воздух, не касаясь ничего. «Свет»: указательный палец щёлкнул в воздухе раз, щёлкнул — и палец глядит на источник света, пока не насмотрится. Она давала слово — я брала. Со «светом» я щёлкнула мимо, палец лёг на стену. Она сказала: ничего, оно не выбирает направления. Она сказала: эти три слова я тебе передала. Когда не сможешь сказать вслух — руки смогут сказать.
Четвёртого числа первого приходил Хэ Чэ и заполнил ту горизонтальную черту в чёрной тетради: имя — Гу Лин, а графу созыва за ним оставил пустой — он не из какого-либо созыва; Хэ Чэ вписал в ту клетку: в списках с первого созыва. Имя Гу Лина вошло в графу свидетелей — первый вне списков за тридцать лет. Хэ Чэ принёс ещё гранку новой страницы — ту самую, про переводческое эхо, с исправлением; в конце дописана строка: после четвёртого случая прибавлены три, все — не переводчики, все отнесены к двадцать седьмому числу двенадцатого месяца. Он показал мне эту строку и сказал: та строка утратила силу — скорее, чем я думал. Он сказал: наша графа с сегодняшнего дня переводческим эхом не зовётся. Я спросила: а как зовётся. Он сказал: имени ещё нет. Он сказал: не спешим; сперва запишем числа как следует.
Шестого звонила Чжу Айчжэнь — с новогодним поздравлением. Сперва отчитала новости своего созыва: кто в больнице, кто перебрался к сыну; отчитав, сказала: в тот раз я договорила, подняла стручки и дальше перебирала; перебрала — и только тогда поняла: тридцать лет руки не были у меня такими твёрдыми. «Такими твёрдыми» она повторила дважды. Цзоу не звонил — звонила его жена: он все эти дни переписал в новую тетрадь, а старую стёр резинкой, сказал — старая неточная, новая точная.
Десятого числа в средней колонке газеты напечатали строку: по делу Ван Чаошэна приговор — перепродажа архивных материалов, три года, четыре года с отсрочкой; изъятые звукозаписи и старые словари переданы архивному ведомству. Я вырезала этот кусок и вложила в крафтовый пакет. Пока резала, Чжоу Шу стояла рядом. Она сказала: мама, легко дали. Я сказала: он не продал ни одной настоящей. Она сказала: продал. Она сказала: та, что продана мне, — настоящая. Речь была про семилетнюю ленту, ту, что с маминой фразой посередине. Я сказала: та лента у нас в жестяной коробке, к этому делу её нет. Она сказала: мм, потому и говорю — настоящая. Дальше она не пошла, и я не спросила.
Восьмого я пустила ленту один раз. Семилетнюю; до средней фразы — я нажала стоп и подождала. Чжоу Шу сидела рядом и повторила ту фразу следом. На ленте — я семилетняя, вне ленты — она одиннадцатилетняя. Две фразы легли ровно, между ними тридцать лет. Договорив, она сказала: мама, у тебя тогда уже ритм был ровный. Я сказала: бабушка говорила — я рано заговорила. Она отмотала и послушала ещё раз; на этот раз не следовала.
Двенадцатое число первого месяца — день перед закрытием окна. Чжоу Шу встала и сперва обошла взглядом подоконник. Красная шерсть всё на бамбуковых спицах, жилетка начата на полвершка; она примяла петли пальцем — не распустила и не стала вязать дальше. Она сняла с изголовья наушники, намотала шнур в два оборота и повесила на прежний гвоздь. Она сказала: мама, завтра они мне понадобятся. Я спросила: зачем наушники. Она сказала: ни для чего. Так спокойнее висит.
До полудня позвонил Вэй Дунцюань. Он сказал: у моей фразы есть и вторая половина. Постоял кусок. Он сказал: ваш набор однажды провёл. Восьмого числа двенадцатого месяца все дети города целую минуту читали разом. Никто не собирал. На середине среди взрослых нашлись такие, что читали следом; я был один из них. Он сказал: назавтра никто ничего не помнил. Ты тоже была. Ты читала ровнее всех. Я там молчала. Я спросила: откуда ты знаешь, что ровнее всех. Он сказал: я считал. Постоял кусок. Он сказал: я потом спросил троих детей — все сказали, что не читали. А фантики от карамелек в карманах у всех были смяты в кулаках. Он сказал: опыт на бумаге пишут; делается он не на бумаге. Постоял кусок. Он сказал: бумага у меня сбережена. Тот квадрат в мешке — она. Завтра принесу. Он сказал: вот и всё. Повесил.
Этот звонок я вписала в мягкую тетрадь одной строкой. Вписав — обнаружила: в ту Лабу тридцать лет назад где я была и читала ли — у меня нет никакого впечатления. Хэ Чэ сказал: помнить ты можешь только то, с чем оно говорило. Часть, что читала, памяти не подчиняется.
После полудня Чжоу Юй купил на завтра билет — и сдал. Он сказал: завтра не еду, послезавтра уеду. Почему переменил — не сказал. Он только положил квитанцию о возврате под календарь, придавил ровно. Сдав билет, он сходил в хозяйственную лавку, принёс две лампочки, моток предохранительной проволоки и новый замок. Лампы по дому он перепробовал одну за другой; кухонную, что не горела, сменил. Чжоу Шу ходила следом и подавала; на третьей подаче Чжоу Юй сказал: что завтра будешь есть. Чжоу Шу сказала: кашу. Чжоу Юй сказал: только кашу? Чжоу Шу сказала: только кашу. Два голоса шли из кухни, ровные и тихие, — не отличить от любого обычного воскресенья. Я слушала из комнаты, вязала ту жилетку. Начата на полвершка; я считала петли — ни одной не уронила.
В шесть Чжоу Шу открыла свой ящик. Вынула из самой глубины листок, прочла раз, вложила обратно; после даты приписала три слова: свет, поставить, устоится. Закрыв ящик, она сказала через стол: мама, если завтра захочешь со мной заговорить — говори по-китайски. Я по-китайски понимаю. Она сказала: а то, что оттуда, — с завтрашнего дня меня это не касается. Я сказала: хорошо. Она сказала: и ты не касайся. Я сказала: хорошо. После двух «хорошо» в комнате стало тихо.
В восемь вечера Чжоу Шу постучала в мою дверь. Вошла, большого света не зажгла, села на край кровати. В руке три карточки. Я их узнала: из коробки Хэ Чэ. Четвёртая, пятьдесят четвёртая и одна без номера — на лице единственный знак: один. Она разложила три карточки перед моими коленями на одеяле, в ряд, лицом вверх. Сперва налила мне стакан воды, поставила на тумбочку и подвинула вглубь, подальше от края. Она впервые налила мне воду.
Она сказала: мама, я отдаю тебе тот урок. Она сказала: ты слушала тридцать лет учётную книгу, Хэ Чэ шесть лет делал карточки — и то не всё. Чего не хватает, я поняла. Она сказала: оно говорило тридцать лет, а сказало на самом деле одну фразу. Эта фраза разобрана на сто слов: в день по капле, в созыв по куску. Она указала на три карточки на одеяле: сто, а в твоих руках эти три — их я выбрала. Остальные на лентах, в ваших тридцати годах учётной книги: один номер — к одной клетке, всё сходится. Я говорила: та сторона передаёт одну очень медленную вещь, — не вещь медленная: фраза длинная. Сегодня я даю тебе её целиком.
Она сказала: слушай. Я скажу один раз. Она подняла один палец: не повторяй за мной — повторишь, и фразу не разделить: твоя она или моя. Второй палец: сегодня вечером не записывай, запишешь завтра; перележит ночь — всё равно будет твоя. Третий: не переводи. Переведёшь во фразу, что всякому годится, — рассыплется. Она сложила все три пальца и сказала: тем правилам, что в детстве ставили они, — наоборот.
Она сказала. Длинно, на одном дыхании, не обрывая. Где переведено дыхание — переведено, а дальше всё оно. Ни одного слова я не могла записать: тетради под рукой не было, пера тоже. Я сидела и слушала; обе руки сами поднялись, поднялись до половины — и повисли. Она договорила, руки легли. Она сказала: по-китайски, сжатое в одно, — это вот что,
Она сказала знак за знаком: смотри на меня, пока я не кончусь, а потом смотри вместо меня.
Она сказала: что значит «кончусь», на той стороне не различают. У них одно слово: и кончилось, и не кончилось. Она сказала: оно выбирает детей, потому что когда ребёнок отвечает на эту фразу, он не знает, до какого дня смотреть. Она постояла немного и сказала: у вас есть слово — то, которым переводят ихнее: навсегда. Ребёнок отвечает, не зная, сколь велико навсегда. Узнает — окно закрыто. Она сказала: но отвеченное назад не берётся. Оно в силе с самого «не знаю». Она сказала: тридцать лет отвечал каждый созыв. Я ответила. И ты ответила, — в тот день ты читала ровнее всех, дедушка Вэй рассказывал. Она сказала: впереди ещё дети, ещё будут отвечать. Это оно знает давно. Оно не торопится: на той стороне в словах нет знака «торопится».
Она договорила — в комнате остался один звук холодильника. Я подняла стакан с тумбочки и выпила глоток. Вода была тёплая; она смешала её тёплой, ещё когда наливала. Я спросила: в тот год, мне было семь, восьмого числа двенадцатого месяца, — какую фразу читал весь город.
Она сказала: ту же, что сегодня отдала тебе. Она сказала: у него одна фраза. Тридцать лет, по кругу, — одна. Она сказала: разобранная — как двести фраз; сложенная — одна. Она сказала: то, что вы читали тогда, и то, что я сказала сегодня, — ни одного знака разницы.
Я сказала: ни одного знака — и вы не слышали, что это одна фраза?
Она сказала: слышали. Она сказала: дети все слышат, только сказать не могут. Она сказала: сказанная — рассыпается, потому сегодня я говорю её не архиву. Я говорю тебе.
Я сказала: фраза, которую ты перевела, — в архив попадёт?
Она сказала: нет. Она сказала: эта — моя тебе, их ячейкой не пойдёт. Она собрала три карточки; четвёртую и пятьдесят четвёртую — в карман; ту, что со знаком «один», положила под мой календарь, рядом с чжоу-юевой квитанцией о возврате. Она сказала: это тебе. Этого знака тридцать лет не было на счету, и на карточках Хэ Чэ нет. Она сказала: пополнять будут — пусть с этого знака и пополняют.
Я сказала: ещё что-нибудь?
Она сказала: есть ещё одна фраза. Она не его — моя.
Она села прямее. Она сказала: в моей фразе одно слово я добавила. Оно не учило меня такому употреблению — я пробую.
Она сказала. Гораздо короче прежней; на середине постояла — будто ждала, что я подхвачу. Я не подхватила, в этот раз нарочно: тот кусок паузы остался мне, я дала ему стоять пустым и дослушала вторую половину. На середине я услышала три знака. Три китайских знака, вшитые внутрь, как твёрдое, вшитое в мягкое полотно. Те три знака — моё имя.
Линь Ваньчжао. Она сказала: дальше смотрю я, вместо Линь Ваньчжао.
Она договорила. В комнате стало тихо. Тихо не как всегда, — тот слой в моих ушах, слой, что качнётся и отзовётся, тридцать лет подстеленный под самое дно, исчез. Я слышала, как гудит компрессор холодильника, слышала, как кто-то поднимается по лестнице, этаж, второй. Только подстилающего не было слышно. Я считала: раз. два. три.
На четвёртом оно вернулось. Качнётся — отзовётся, тем же тоном, что прежде.
Чжоу Шу смотрела на меня. Она сказала: мама, ты сейчас считала. Я сказала: да. Она сказала: я тоже считала. Она сказала: три. Сказав это, она протянула руку и похлопала меня по тыльной стороне ладони дважды — тем же способом, каким хлопала по своей. Она сказала: эта фраза в силе. Не знаю, надолго ли, — пусть пока будет в силе.
Она сказала: мама, я пойду к себе. Она сказала: завтра, как проснусь, словам оттуда — конец. Она сказала: не вставай рано. Она сказала: встанешь рано — поставь за меня кашу, всё прочее пусть ждёт, пока я сама проснусь. Я сказала: хорошо. У двери она обернулась и сказала: наушники я повесила у кровати. Она сказала: с завтрашнего дня я человек с наушниками. Сказав это, она ушла спать; дверь притворилась, осталась щель в палец.
Когда она ушла, я посидела за столом. Захотела проверить второй раз — нарочно кашлянула; тот слой за мной не пошёл: оно осталось собой, качнётся — отзовётся, четыре-шесть-восемь тактов, меня не слушаясь. Я взяла мягкую тетрадь Чжоу Шу записать — пера не было. Я прижала тыльной стороной ладони ту страницу и держала немного. В девять сорок пришло сообщение от Сяо Цай со станции, две строки: от двадцати одного двадцать одного ноль — до ноль три секунды, все диапазоны, ноль. Она написала: график сохранила, не подавала. Начальник спросил, что у меня сегодня было; я ответила: ничего.
После её ухода я посидела ещё немного и отправила Чжоу Юю сообщение, три знака: спит. Чжоу Юй ответил из комнаты: кашу замочил. Без четверти двенадцать свет в комнате погас, и щель под его дверью почернела. Я стояла у календаря и сочиняла Хэ Чэ сообщение на завтрашнее утро: три карточки у неё, карточка со знаком «один» у меня; ячейку ты открыл — приходи сверять. Сочинила — не отправила; сохранила.
Я перевернула календарь на завтрашнюю клетку. Клетка пустая, я не поставила точки. Карандаш лёг у края календаря, остриём внутрь.
Один день.