Двадцать третьего числа последнего лунного месяца, малый Новый год. Я встала на табурет и сорвала лист календаря; бумага треснула раз. Бабушка подала мне клочок вытереть сладкие пальцы; на клочке не было знаков. Сорванный лист она сложила вчетверо и сунула к устью печи, сказала: проводим. Язычок огня лизнул — и нет. Снег перестал два дня как; снеговик у чьих-то ворот растаял до половины, угольные глаза выпали в снег.
В тот день ещё были уроки. В портфеле две вещи: карандашный огрызок в левом кармане, медная пуговица в правом. Иду — на ходу трогаю сквозь материю. На месте.
На доске, в правом верхнем углу, было выведено: двадцать пятое число двенадцатого месяца, последний школьный день перед Новым годом. Дежурный стирал доску, дошёл до тех двух строк, постоял — и не стёр. В заднюю дверь постучали дважды; вошёл старый Вэй, на плечах нетронутый снег, пальто застёгнуто до воротника. Он сел в углу задних рядов; табурет качнулся — его он не придержал.
Вошла женщина в серой кофте; за ней человек с чёрным портфелем, идёт беззвучно. Мел остановилась. Она сказала: все сели. Слово за словом. Она сказала: последний перед Новым годом урок — до двадцать пятого числа двенадцатого месяца. Она сказала: уроки оттуда идут до тех пор, пока вы перестаёте понимать; дальше слушать будут взрослые. Тетради все сданы; человек растёт — тетрадь не остаётся. Здесь она остановилась. Я ждала этой остановки. Она сказала: всё.
Стопку тетрадей с подоконника забирали, стопку за стопкой укладывали в чёрный портфель, горловина растянута до отказа. Моя была посередине, на углу — пятно синего. Как она входила внутрь, я не видела; я видела, как горловина закрылась, и замок щёлкнул раз. Тетрадь Ван Чаошэна лежала свёрнутая в кармане; до него дошла перекличка — он вынул, разгладил и сдал. Женщина в серой кофте сказала: расходитесь. Там снаружи кто-то даст вам карамелек — не берите.
Пока объявляли сбор тетрадей, старый Вэй сидел сзади и не двигался. Все встали — он сидел, шапку снял и держал на коленях. Дождался, пока чёрный портфель уйдёт первым, женщина в серой кофте — за ним, дверь притворится; тогда встал, отнёс табурет на место — ножки не стукнули ни разу. Вышел в заднюю дверь; уходя, остановился на полшага возле моей парты и ничего не сказал. Я видела у него на затылке, сзади, красную полосу — как разрез, кожа не прорвана.
Домой — притащила табурет, заглянула за станок, где мать ткёт. Корзина с вязаньем на месте. Я тронула сердцевину красной шерсти; конец нитки всё ещё наружу. Мать ткёт, не оборачиваясь, сказала: на дворе холодно, руки сперва погрей. Я сказала: сегодня собрали тетради. Челнок туда, обратно. Она сказала: собрали так собрали. Отец вернулся поздно и нанёс с собой дыхание снега. За ужином я сказала: отчитываться больше не хожу. Отец сказал: дорога короче. Мать подвинула блюдо ко мне. Больше никто ничего не сказал.
— Двадцать шестого числа последнего лунного месяца Чжоу Юй приехал в шесть утра; последний поезд опоздал на сорок минут. Войдя, он сперва посмотрел на дверь Чжоу Шу; дверь была закрыта, он постоял снаружи и не постучал. Я грела завтрак три раза. Чжоу Шу вышла в семь, увидела в дверях обувь, остановилась и позвала: папа. Чжоу Юй сказал: вернулся. Чжоу Шу сказала: мм. На обе эти фразы и разговор кончился.
До полудня он разложил перечень, семь строк, и подписывал строка за строкой. Последняя строка — подтверждение за тридцать дней до закрытия окна, в двух экземплярах, графы на два миллиметра уже управленческих. Он прочёл трижды, вынул из сумки собственное перо, подписал, а на сгибе обоих экземпляров поставил по отпечатку пальца. Поставив, разъединил: один сложил и подал мне, другой положил в свой крафтовый пакет, на самое дно. Он сказал: сколько строк осталось. Я сказала: ни одной, только эта. Он сказал: появятся — неси в любой день. Чжоу Шу глядела, как он надевает колпачок, и сказала: папа, ты отпечаток ставишь медленнее, чем мама подпись. Чжоу Юй сказал: отпечаток медленный — отрицать нельзя. Чжоу Шу усмехнулась раз и ушла к себе.
Календарь был раскрыт на двадцать шестом. Я поставила карандашом точку в той клетке. Семнадцать.
— Двадцать четвёртого числа в подъезде пахло дымом. Огонь внизу, на первом этаже, небольшой; снизу стёганая телогрейка, пламя невысокое. Старый Вэй сидел на корточках у огня и щипцами подавал листы, один за другим. На листах знаки, синим, шапка — переводчики седьмого поколения. Лист входил, сворачивался; знаки пропадали сперва, бумага — следом. Я спросила: что жжёшь. Он сказал: ненужные бумаги. Я сказала: на них знаки. Он положил щипцы и поднял на меня глаза. Он сказал: знаки — не они говорят. Ещё сказал: что взрослые велели оставить — оставляю. Чего не велели — жгу. Мешок был у его ног, горловина стянута, бугрился квадратный пласт. Я смотрела на него. Он носком подвёл мешок на полфута за спину и сказал: смотри под ноги. Дожёг — разровнял золу щипцами и сказал: разровнять тонко — остынет скорее. Он понёс мешок наверх; мешок не звучал.
Я вернулась в комнату и развернула шерстяную тетрадку, первую страницу: оно говорит — свет. Знаки на месте, поверх обведены раз, бумага промаслена, просвечивает. Я закрыла тетрадку и придавила подушкой. Ту фразу я прогнала в голове дважды: как ещё одну миску на стопку мисок. Поставлена. Рука разжаться не смеет. Вторая с первой — ни одного знака разницы.
Прогнав, я вышла, обогнула радиоузел сзади. Заднее окно высокое; на цыпочках, кончиками пальцев, едва достала до края подоконника. На пробое двери та проволока, концы скручены в два оборота. Я постояла и поглядела сквозь снег — не подошла. Назад шла в сумерках; фонарь вытянул мою тень вперёд, и я прошла улицу, ступая по тени.
— Двадцать седьмого числа утром пришёл Хэ Чэ; колёсики чемодана загремели по подъезду до самой двери. Трёх сброшюрованных томов он не принёс — только чёрную тетрадь. Тетрадь раскрыта: в конце новая ячейка, поделена на две графы, слева — прибор, справа — человек-свидетель. Графа свидетелей пустая; заголовок из двух знаков обведён дважды, черты глубоко. Он положил тетрадь на середину стола и сказал Чжоу Шу: ячейка открыта. Он сказал: графа свидетелей — впервые за тридцать лет. Отныне и то, что скажут люди, тоже считается.
Чжоу Шу как раз прибирала ящик. Уведомление об отстранении вынуто, три разрешения, одна расписка — каждое в своей скрепке. В самой глубине ящика опустела ячейка. Она сказала: эта ячейка — мне самой. Она подтянула тетрадь Хэ Чэ, взглянула и сказала: тогда впишите сегодняшний день.
Хэ Чэ сказал: а сегодня что.
Чжоу Шу сказала: я хочу послушать ещё один раз. Последний. Она поправила ворот свитера — как перед выходом куда-то. Она сказала: в этот раз я не перевожу. Не записываю, не спрашиваю. Пусть само скажет. Договорив, она посмотрела на Хэ Чэ. Хэ Чэ положил перо и сказал: тогда я считаю. Чжоу Шу вынесла из комнаты свою мягкую тетрадь, взвесила в руке и унесла обратно. Она сказала мне: мама, этот я запишу сама. Она похлопала себя по тыльной стороне ладони.
Она села у батареи, обе руки на коленях. Я стояла у дверей кухни и дважды вытерла руки о фартук — вытирала ничего. В комнате стояло одно журчание воды в батареях. Хэ Чэ снял часы, положил на стол; слышно было, как идёт стрелка.
Когда она закрыла глаза, я тихо сдвинула крышку кастрюли, чтобы вода шумела тише. Никто не велел — я сама.
Сперва у Чжоу Шу приподнялись пальцы. Чуть-чуть, будто взяться за что-то, — и снова на колени. Потом во рту у меня оказалось слово.
Я не знала, что произношу его. Слово занимало целый вдох; посередине рот полон, а дальше надо; переведёшь дыхание на середине — и всё равно оно. Пока произносила, обеим рукам хотелось что-то поддержать; под рукой ничего не было — так и висели. Договорив, руки сами вернулись на колени. И на моих коленях действительно лежали две руки. В кастрюле закипела вода; никто не выключил. Когда стало тихо, я увидела: часы Хэ Чэ на столе всё идут, Чжоу Шу с закрытыми глазами, ресницы не дрогнули.
Чжоу Шу смотрела на меня. Она сказала: мама, ты произнесла.
Я сказала: что я произнесла.
Она сказала: ты произнесла. И я произнесла. Мы произнесли одно и то же.
Хэ Чэ спросил её: не перевела?
Чжоу Шу покачала головой. Она сказала: оно не велело мне переводить. Она сказала: то слово на сцене, первого числа, — оно указывало на меня, и я не подхватила. Сегодняшнее указывает на вас. Произнося «на вас», она подняла руку и повела кругом по комнате, обведя мать, Хэ Чэ и ещё кого-то.
Рука Хэ Чэ легла на часы. Он поднял голову, голос ровный: с семнадцати ноль-шесть — тридцать секунд. Он сказал: считал дважды, разница ноль. Он подтянул чёрную тетрадь и записал в графу прибора: все диапазоны, одним моментом начались, одним моментом кончились, тридцать секунд. Записав, постоял и в графу свидетелей вывел: трое, одновременно, каждый по одному слову, слово одно. Дописав, надел колпачок на перо — со второй попытки.
Чжоу Шу сказала: есть ещё один. Хэ Чэ поднял голову. Чжоу Шу указала на телефон и сказала: вечером узнаете. Хэ Чэ поглядел на телефон немного, снова раскрыл тетрадь, под графой свидетелей оставил пустую строку, знаков не вывел — провёл горизонтальную черту. Он сказал: эта строка — остаётся.
В сумерках позвонила Сяо Цай, голос сдержанный. Она сказала: сегодня после полудня на станции все диапазоны встали разом и легли разом, тридцать секунд, базовая линия — разница ноль. Она сказала: начальник спрашивает, заводить ли в протокол; я сказала: числа придержу, жду вашего звонка. Я сказала: придержу. Она сказала: график я сняла, тридцать секунд в одну строку, начало и конец видно с первого взгляда, завтра передам. Она сказала: сестра, за тридцать лет все диапазоны так не ходили. Я сказала: знаю. Она постояла на том конце, продолжения не дождалась и повесила трубку.
Вечером первым позвонил Цзоу. Не спросил о здоровье — сперва отчитался: семнадцать ноль-шесть, произнёс. Он сказал: жена говорит, я в комнате говорил, с полминуты; кончил — сел на кровать; она спросила, что говорил, я сказал — не знаю. Он сказал: в тетрадь ещё одна строка. Те три тетради, девятнадцать лет, — все они про часы пробуждения; это первая запись из часов сна. Он сказал: я записывал моменты девятнадцать лет и ни разу не занёс слова. Сегодня занёс со словом. Договорив, повесил трубку — быстрее обычного.
Чжу Айчжэнь позвонила после Цзоу. Она сказала: я тоже произнесла. Помолчала. Она сказала: мы шестого созыва. И ещё раз: мы шестого созыва — все произнесли? Я сказала: Цзоу произнёс, я произнесла. Она сказала: я произносила и перебирала стручки; на середине стручки рассыпались по полу, а обе руки всё висели — будто ждали, что в них вложат. На том конце она помолчала кусок и сказала: значит, все.
После этих трёх пришёл звонок Вэй Дунцюаня. Одна фраза: я слышал. Скажет фразу — постоит кусок. В том куске никто не подхватывал. Он сказал: вот и всё. Повесил. Потом я сообразила: он не сказал, произнёс ли сам. У него наполовину глухое ухо, тридцать лет он ту внутреннюю прослойку подъёмов-спадов брал как рабочую смену. Какую прослойку он услышал в этот раз — я не спросила. Некоторые числа: сошлись — и отложить.
Моменты трёх звонков я вписала в мягкую тетрадь, по строке на человека: Цзоу, семь двадцать один; Чжу Айчжэнь, семь тридцать пять; Вэй Дунцюань, семь сорок восемь. Вписала и прочла раз. Тридцать лет назад они записывали отчитку, тридцать лет спустя я записываю это. Тетрадь закрылась так же скоро, как когда-то у того ребёнка.
Чжоу Шу добавила строку на том листке и подала мне: номер тридцать один, последний раз, сказано человеком самим. Поставила дату — двадцать седьмое число двенадцатого месяца. Она вложила листок в самую глубину ящика, врозь от уведомления об отстранении, разрешений и расписки, — между ними пусто в палец шириной. Она сказала: это к их бумагам не причисляю. Она указала на то, что лежало вне ящика.
Ночью позвонил Гу Лин; через стол я узнала его ритм — фраза и пауза. Он сказал: графу тех четырёх минут, черту я провёл; кто придёт — тот и допишет. Он сказал: сегодняшние тридцать секунд — в графу свидетелей. Помолчал. Он сказал: имена все, ни одного не пропустить. Перед тем как повесить трубку, он сказал: ту, тридцать лет назад, я смотрел по телевизору; эту — в конторе, один-одинёшенек; я тоже произнёс. Договорив, он постоял кусок. Этот кусок подхватила я. Я сказала: знаю, произнесли все. Там коротко отозвались «мм» — короче всех его пауз. Повесил. Чжоу Шу высунула голову из своей комнаты: мама, это был начальник Гу? Я сказала: он. Она сказала: ту ячейку с чертой — кто-то заполнил. Договорив, притворила дверь — осталась щель в палец.
Перед уходом Хэ Чэ спросил, как пишутся имена. Я называла: Чжу Айчжэнь, шестой созыв. Цзоу, пятый созыв. До третьего дошла — остановилась и сказала: Линь Ваньчжао, седьмой созыв. Он выводил черту за чертой; созыв шёл за именем, клетка за клеткой, заполнено сполна. Закончив, он показал мне ту горизонтальную черту и сказал: эта строка — завтра утром допишем.
— Двадцать пятого числа доску никто не стёр. Дети из других классов подходили, наваливались на подоконник, списывали те две строки и уходили; знаки остались. В полдень я висела на окне: солнце шло с юга, сперва осветило доску справа и поползло влево, понемногу, перевалило через «двадцать пятое число», через «перед Новым годом», четыре знака «последний день» ненадолго побелели, перевалило — и снова почернели. Я досмотрела это до конца и вывела те две строки в голове, черта за чертой; сбилась в одной черте — начала сызнова. Внизу стояла белая машина; из неё вынесли картонный ящик и понесли наверх, шаги прошли наш этаж и пошли выше; через две четверти часа спустились с пустыми руками. На снегу две полосы.
В то давнее полдневное время я не знала, что слово умеет ждать. Ждать тридцать лет, ждать трёх человек, которые не могут сложить целой фразы, и в одну минуту произнести его сполна. В то время я знала только: тетради собрали, а урок — у меня. Я прогнала его в голове ещё дважды; вторая с первой — ни одного знака разницы.
Ночью я открыла жестяную коробку. Две ленты лежали бок о бок, двенадцатилетняя сзади, семилетняя спереди. Пальцем я подвинула обе вглубь, подровняла — не пустила. Оставленный Хэ Чэ лист с графой свидетелей я придавила на крышку, край бумаги к краю коробки. Календарь выправила, раскрыла на двадцать седьмом числе двенадцатого месяца и карандашом поставила точку в той клетке. Поставив, закрыла крышку — тихий щелчок.
Шестнадцать дней.