Утром девятнадцатого числа последнего лунного месяца раньше снега позвонил Хэ Чэ — на полчаса раньше снега. Говорил он в трубку медленнее обычного, фраза — фраза: Управление вместе с районной охраной порядка сегодня с утра тронуло ту лавку со старьём; хозяев увели по одному, для допроса; в списке — Ван Чаошэн. Основание дела, сказал он, — перепродажа архивных материалов и звукозаписей неизвестного происхождения; улики копили больше полугода, до Нового года накрыли; на управленческом совещании головой кивнул Гу Лин. Здесь он остановился, и длину этой остановки она теперь различала на слух — та их порода, когда вторую половину фразы взвесят и решат, выпускать или нет, — потом сказал: когда прочёсывали чёрный рынок, через руки прошла одна лента, на этикетке дата — год регистрации; меня спросили, откуда та лента; я сказал: об этом я не спрашиваю.
Она держала трубку и смотрела в окно. Снег ещё не сыпал; небо стояло сдержанно-белое. Она сказала: я поняла. Хэ Чэ прибавил: и ещё; прежде чем тронули ту лавку, кто-то съездил на старую фабрику спросить про кассету — шестого созыва; тот старик, что у двери, ничего за собой не признал; приехали — уехали с пустыми руками. Она спросила: какого числа это было. Хэ Чэ сказал: позавчера. Она прикинула: позавчера — семнадцатое. В мягкой тетради она записала эту строку; перо замерло на миг, и «позавчера» она вывела заново: семнадцатое.
Не прошёл и час после того звонка, как пришёл и звонок Гу Лина — всего три фразы. Первая: дело с ним согласовали, до Нового года двинуть обязательно; протянут до после-новогоднего — те люди товар распродадут дочиста. Вторая: твоей ленты в деле нет, тебя там нет и не будет. Третью он выговорил медленнее всех: у кого вещь через руки прошла — на бумаге стоит число, и бумажное число помнит крепче человека. Она дослушала, прогнала все три в голове и не подхватила; по обоим концам линии постояла тишина — трубку первым положил он.
В четвёртом часу после полудня у подъезда зазвонил звонок — почтальон. В графе отправителя на бумаге перевода — имя, выведенное вкривь и вкось; знак вылез из графы, хвостовая черта отброшена длинно и накрыла угол штемпеля. Штемпель — пятнадцатого числа последнего лунного месяца, уездный; краска легла неровно. Щель в крафтовой бумаге она надорвала уже в подъезде; наверху села за стол и развернула бумагу во всю столешницу.
Письма в коробке не было. Одна лента в жестяной оболочке; на этикетке два знака, карандашом, черты упёрлись в край клетки: седьмой созыв. Один винт на корпусе заменён: крестовой шлиц переделан в прямой, закручен глубоко. Сквозь окошко видно: лента полная, намотана ровно, по краям не обмахрилась. Она повертела ленту в руках и так и этак; клей на изнанке этикетки состарился, задрал уголок — она не отлепила.
Она позвонила Чжоу Юю. Чжоу Юй сказал оттуда: дома есть один, мой университетский, во втором картонном ящике кладовки; ты пока не трогай, я вернусь. Она сказала: я потрогаю. Чжоу Юй постоял две секунды и сказал: тогда трогай; головку протри ватной палочкой со спиртом, ртом не дуй.
Машина оказалась тяжелее, чем она думала. Когда Чжоу Юй выкапывал её из картонного ящика, заказанный через сеть приводной ремень уже три дня как лежал дома — этот человек такие дела всегда вершил так: сам ещё не сдвинулся, детали уже на месте. Она протёрла головку, вставила батареи и нажала клавишу пуска; минуту машина шла порожняком — шорох хода ленты ровный, без тресков. Громкость она повернула на половину.
Чжоу Шу притащила табурет, села рядом, в руках всё те же спицы, красная шерсть лежала на коленях маленьким клубком. После короткого электрического вступления, как увертюра, из ленты вышел детский голос.
Сперва тот голос шёл отчиткой. Один. Два. Три. Громко; до семи досчитал на одном дыхании, на восьмом сбился — хихикнул — и заново. Это была не она. Уже на второй фразе её уши узнали голос: Ван Чаошэн тридцать лет назад, восьмилетний Ван Чаошэн; горло громкое, между словами никакого промежутка, отчитал — и забыл, такая порода отчитки. Она не сходилась ни с архивом, ни с тридцатью годами пересказа, ни с мимеографными листами чёрного рынка, где правда пополам с выдумкой и все они — Ван Чаошэны. Этот, на ленте, был живой.
Потом подхватился другой голос и сшил то, что первый порвал. Это была она. Она слышала собственный семилетний голос — на полтона ниже голоса Ван Чаошэна: слово за словом кладётся, кладётся и ждёт, пока ляжет прочно, тогда следующее. На двадцати девяти перевела дух. Её рука легла на край стола — на то самое место края, тридцатилетней давности. Чжоу Шу слушала рядом; на том вздохе прижала клубок к коленям и молчала. Переднюю половину лента шла, шла; Чжоу Шу тихо спросила: мама, у тебя в детстве голос был такой, как у меня. Она сказала: как у твоей бабушки. Чжоу Шу озвучила своё «о-о» и тему отложила, больше не подхватывала.
Лента пошла к середине. Два голоса начали работать в паре. Один — скачет, другой — сшивает. Ван Чаошэн выпрыгнет полслова, как горсть гвоздей на стол опрокинет, а её голос гвозди по одному выстроит — выстроит во фразу. В одном месте Ван Чаошэн не дотянулся, застрял; её голос только поднялся подхватить — он крикнул: не говори! Крикнув, сам держался секунд десять, выдержал сбивку и рассмеялся первым, сказал: сегодняшний я не отчитываю; правило есть правило. Этот кусок она помнила весь. Четыре правила они вдвоём поставили сами: не подсказывать, не переспрашивать назад, не дополнять; не сошлось — бросить; бросил — в тот день и не отчитываться: чтобы никто никому не был должен. В архиве это звалось «дисциплина парного перевода» — пять знаков, красным пером. На ленте это звалось «правило» — два знака, выкрикнутые ребёнком.
В одном месте они заспорили. Спорили об одиннадцатом: один говорил — снег; другой — неверно: снег, что уже выпал. Она слушала, и пальцы её сами постучали по краю стола дважды. Такой спор она помнила; он есть в архиве, есть в учётной книге; а чего в учётной книге нет: Ван Чаошэн на середине спора разом сдулся и сказал: ладно, твоя, твоя права, — сказал и откинулся на спинку стула, и ножки стула стукнули по полу. И этот стук записан. За тридцать лет ни одна бумага его не записывала.
Чуть за серединой ленты два голоса сшили ту фразу конца месяца. Оно говорит — не хватает чуть-чуть. Чуть-чуть — и устоится. Это сказала она, знак за знаком, с промежутком меж знаками, и промежутки — один к одному как в переписанном архивном листе. Тот лист она видела сотни раз. В архиве после той фразы стояла скобка: значение — к проверке. На ленте после той фразы никакой скобки не было — только поданный вполголоса Ван Чаошэн: эй, эта фраза хороша, эта фраза дорогого стоит, — и этого в архиве тоже не было. Она сказала: чего же это дорогого стоит. Он сказал: всё равно стоит. Оба на ленте смеялись немного; не в лад — первой встала она.
Дальше лента помолчала.
Тихо было долго. Она считала: пять секунд, десять. Внизу стелился шорох, больше ничего. Спицы у Чжоу Шу встали. Она решила: лента дошла до конца, или на этой стороне запись обрывается, — запястье уже поднялось нажать стоп, — как из ленты тот семилетний голос заговорил снова.
Тот голос сказал: как ещё одну миску на стопку мисок. Поставлена. Рука разжаться не смеет.
Знак за знаком, очень медленно, взрослым тоном. Её рука повисла над клавишей. На ленте голос договорил — и всё; ни до, ни после, никакого «оно говорит», никакого объяснения; через три доли вернулся Ван Чаошэн, спросил: ты чего сказала? Голос не ответил и пошёл отчитываться дальше. Пятьдесят один — нет, не пятьдесят один, сорок два. Сорок второй отчитан — сорок третий. Два голоса снова сшились, сшились так же плотно, как прежде, — будто фразы той и не бывало.
На кухне в мойке всё ещё стояла чашка, не вымытая с утра. Когда она вставала, она её опрокинула; теперь чашка лежала на дне мойки, кран был закрыт не до конца: кап. кап. Она стояла у стола — сколько стояла, не знала. Первой заговорила Чжоу Шу. Чжоу Шу сказала: мама, эту фразу я говорила. Ночью первого числа последнего лунного месяца.
Она сказала: знаю.
Сказала она «знаю», а внутри шёл счёт. Эту фразу она не слышала вторым кругом больше тридцати лет. Первый раз — в год регистрации, на той полустолешнице в восточном конце первого этажа фабричной конторы: записывающий попросил повторить самое тяжёлое слово, а она выговорить не смогла; с тех пор фраза висела на её счету плохой записью — тело долга потеряно, осталась одна карандашная строка мелко в архиве. Второй раз — ночью первого числа: Чжоу Шу сидела под лампой и сказала: как ещё одну миску на стопку мисок, поставлена, рука разжаться не смеет. Тогда она узнала — узнала и вслух не разглядела, лишь перевела счёт с одного ребёнка на другого. Теперь, в третий, счёт вернулся на самое первое место — к ней семилетней, в паузе парного перевода, не знавшей ни что было до, ни что будет после, ни что это важно; досказала — и пошла отчитываться дальше, оставив фразу на ленте, которую никто не принял всерьёз. Машина не записывает — этому она верила тридцать лет; машина не записала ничего другого, одну эту фразу — записала. Как вести этот счёт, она не осилит; она знает, у кого просить расчёта.
Она отмотала ленту. Отмотала до той фразы, пустила снова. Второй раз. Третий. Чжоу Шу прослушала два раза и ушла к себе; уходя сказала: мама, заднее слушать не буду — это вашего созыва дела. Откуда выучено это «вашего созыва», она не спросила.
На хвосте ленты оставался маленький кусок: один голос Ван Чаошэна, будто при записи другой уже ушёл. Он говорил в микрофон: завтра придёшь? Помолчал и сам себе ответил: приду. Потом ничего; шорох дошёл до конца.
Она нажала стоп. В комнате стало тихо, и в тишине стояло журчание воды в батареях.
Она вытянула ленту, уложила в жестяную оболочку и села под лампой думать, откуда лента взялась. Ван Чаошэн тридцать лет собирал ленты; пустые катушки шести созывов прошли через его руки по одной; ходившая по чёрному рынку молва, будто у каждого созыва сохранилась по настоящей катушке, была наполовину его выдумкой — он сам это признавал. Он хотел купить её ленту, называл цену: одна запись тех лет в обмен на отказное письмо; она подсунула ему подделку — списанную пробную ленту, стёртую трижды, записанную на пустую комнату: отопительная труба дважды, в конце один кашель. Он разобрал, что кашель её, и принял как есть, сказав: содержание неважно. Она думала тогда, что у него на руках ничего нет; пустая так пустая — что-нибудь придумаю. Эту фразу он произнёс в то самое время, когда настоящая лента тридцать лет уже лежала у него в кладовке — или в каком-нибудь картонном ящике у него дома. Те два знака на этикетке — детский почерк. Настоящую он придержал до самого конца: придержал за несколько дней до того, как за ним должны были прийти, наклеил марку и отправил хозяйке другого голоса на этой ленте. Лента через руки прошла — про «вернуть» речи нет: это тоже его слова. Этим отправлением он, считай, вывернул и само это слово наизнанку.
Она хотела ему что-то написать. Вывела на бумаге три строки — разорвала. Основание дела стояло на виду; человека увели сегодня утром; куда дойдёт и к кому попадёт её письмо — на бумаге стоит число, и бумажное число помнит крепче человека. Разорванные полосы она смяла, бросила в горелку и смотрела, как сгорели. Сгорели — она выдвинула ящик, достала расписку и взглянула. «Принято: лента с записью, одна». Дата — две клетки, по знаку на клетку. Тогда он сказал: подпись — разговор в день церемонии. Церемония прошла, отказ от перевода прошёл; подписи она не дождалась — лента вернулась сама. Она положила расписку обратно, придавила поверх той стопы.
Она взяла с изголовья жестяную коробку, открыла: внутри лежала та, что двенадцать дней назад была привезена со старой фабрики. Сегодняшнюю она положила рядом — две встали бок о бок, коробка закрылась ровно. В одной — её двенадцатилетний голос и тот урок; в другой — её семилетний голос и та фраза. Она прикрыла крышку и вернула коробку к изголовью, на замок не заперла. Стопу бумаг в ящике не тронула — разрешение, расписка, уведомление об отстранении, каждому своя ячейка.
В десять позвонил Чжоу Юй, спросил, есть ли сегодня знаки под подпись. Она сказала: нет, — и прибавила: домой зашла лента; послушаешь как-нибудь — там есть голос, который ты знаешь. Чжоу Юй помолчал и спросил: седьмого созыва? Она спросила: откуда знаешь. Чжоу Юй сказал: догадался. Сказал: головку в выходные приеду — поменяю тебе на получше. Положив трубку, она дошла: «седьмого созыва» — те три знака — Чжоу Юй произнёс тем тоном, каким подают артикул детали.
Она набрала Вэй Дунцюаня. Отзвонило шесть раз, взяли. Она сказала: вещь получена. Там было тихо; по линии шло журчание воды в батареях. Вэй Дунцюань сказал: получена — хорошо. Пауза. Он сказал: в тот год он заходил в лавку, спрашивал, нет ли седьмого созыва. Пауза. Сказал: я сказал — нет. Она спросила: вы тогда знали, что есть? Снова пауза, длинная, такой длины, что она решила — не ответит; он сказал: знал, что есть. Не знал, где. Пауза. Сказал: где — этому спешить нельзя; надо ждать, оно само выйдет. Она сказала: вышло. Он сказал: тогда хорошо. В этот раз трубку первым положил он.
Настольный календарь она вытянула из-под телефона, раскрыла на девятнадцатом числе последнего лунного месяца. Карандашом отсчитала: от клетки восьмого числа с её тридцатью пятью, клетка за клеткой, до сегодняшней — двадцать четыре. В клетке девятнадцатого она поставила точку, лёгкую — той же силы, что точка в клетке седьмого числа, двенадцать дней назад.
Снег пошёл. Окно закрывать она не пошла; постояла и посмотрела: фонарь рубил снег на клетки. В комнате однокассетная машина всё стояла на столе; она подвинула её вглубь, к внутренней стороне стола, подальше от края. Она легла и слушать не пошла. То дно в ушах всё было: качнётся — пауза. Она шла за ним.
Двадцать четыре дня.