> Линия: B ｜ Фокус: первое лицо, детство Линь Ваньчжао, прошедшее время ｜ Время: после Нового года, до весны; позже ｜ Место: восточный конец первого этажа конторы, задний двор, хранилище переданных дел
Новый год прошёл, а холод стоял.
В первый месяц в школу не шли. Я ходила в контору каждый день.
Мать сказала: туда тебя каждый день тянет.
Я сказала: отчитка.
Она спросила: уже с пятого — отчитка?
Я сказала: отчитка.
Больше она не говорила. Она выгребла золу из печи и ссыпала в корзину.
Мать вытянула мою синюю тетрадь из портфеля и полистала.
Она сказала: тетрадь тонкая.
Я сказала: выданная.
Она сказала: а сзади номера идут.
Я сказала: знаков нет.
Она спросила: зачем номера без знаков.
Я сказала: напечатают потом.
Она спросила: кто сказал.
Я сказала: записывающий.
Она затолкала тетрадь обратно. Затолкнув, стукнула её о колено — выровняла — и затолкала.
Она сказала: ну и держи.
Контора, первый этаж, восточный конец. В избе было холодно. Записывающий держал руки в рукавах.
Вынимал только писать. Вынутая рука была красная.
В этом году он кашлял. Кашлянет — пауза — опять кашлянет.
Закашляв, он закрывал рот рукой. На руке была меловая пыль.
Откашляв, он обтирал руку о брюки. На том месте белело пятнышко.
Он сказал: весной пройдёт.
Я спросила: что пройдёт.
Он сказал: кашель.
Я сказала: а-а.
Эмалированная кружка на столе была его. В кружке отмокало что-то, откисло — два больших кома.
Он сказал: не пей. Горько.
Я сказала: я и не пью.
В те дни я подавала по одному.
Записывающий спросил: вчера сколько.
Я сказала: два.
Он спросил: а сегодня.
Я сказала: одно.
Он писал. Дописав — головы не поднял.
Он спросил: а дальше вниз пойдёт?
Я спросила: что вниз пойдёт.
Он сказал: число.
Я спросила: и числа идут?
Он сказал: идут.
Больше я не спрашивала.
В избе стало тихо. В тишине было слышно радио на дворе: читало объявление.
Мастер Цяо сперва кашлянул. Потом читал.
Первое было: внимание, всех подразделений.
Ван Чаошэн тоже приходил. Он подавал быстро.
Он подал: свет. Жмёт. Восток. Вниз.
Записывающий записывал. Дописав, спросил: ещё есть?
Ван Чаошэн сказал: есть. Устоялось.
Один раз записывающий велел нам свестись с ним вдвоём.
Тот подал: свет. Идёт. Восток.
Я ждала.
Он подал и обернулся на меня. Он хотел подсказать.
Я сказала: не говори.
Он сказал: я и не говорю.
Я сказала: хочешь говорить.
Он умолк.
У меня свелось: оно говорит — на востоке идёт светлое.
Записывающий писал. Дописав — головы не поднял.
Дописав, он ушёл. Сказал, что у него дело.
Я спросила: какое дело.
Он сказал: у ворот.
Я спросила: а тот, на велосипеде?
Он сказал: ушёл.
Я спросила: куда.
Он сказал: не знаю. С нового года не приходил.
Он вывернул карман мне на показ. В кармане было пусто, одна резинка.
Он сказал: всё выменял.
Я спросила: на что выменял.
Он сказал: выменял — и нет.
Он натянул резинку на пальцы и щёлкнул. Щёлкнув, надел на запястье и ушёл.
Я постояла у двери немного. Негодный фонарь у ворот всё не чинили.
Мальчик со двора за рекой приходил ещё два раза.
Подушку он уже не носил. Он ходил сам.
Он подавал: нету.
Записывающий писал. Дописав, повернул тетрадь ко мне.
Он сказал: вот эти два знака.
Первый я не знала.
Он сказал: не сообщено.
Я сказала: знаю.
Подав, он сразу уходил. На меня он не глядел.
Один раз он остановился в дверях и обернулся с фразой.
Он сказал: тот раз я выдумал.
Я спросила: какой раз.
Он сказал: в горах.
Я сказала: а-а.
Он сказал: я ничего не слышал.
Я сказала: а ты говорил — немножко слышал.
Он сказал: это было выдумано.
Он ушёл. Шёл — шнурки болтались, он наступал на них на ходу.
В тот день, подав, я не ушла.
Я села на табурет, руки на коленях.
Я ждала, что оно заговорит дальше.
В избе было тихо. Снаружи кто-то мёл двор: махнёт — и стоит.
Я ждала долго. Долго до того, как записывающий надел колпачок на ручку.
Он закрыл тетрадь. Сказал: на сегодня всё.
Я не тронулась.
Он спросил: ещё?
Я сказала: есть.
Он снова раскрыл тетрадь. Он провернул ручку в пальцах.
Я сказала: оно говорит — ты держишь.
Он спросил: держишь?
Я сказала: оно говорит — ты держишь. оно говорит — устоится, тогда и разожмёшь.
Он писал. Писал медленно, знак за знаком ложились вниз.
Дописав, спросил: ещё есть?
Я сказала: оно говорит — оно ждёт.
Он остановил ручку.
Он спросил: ждёт?
Я сказала: мм.
Дописав, он прочёл строку вслух.
Он прочёл: оно говорит — ты держишь. Устоится, тогда и разожмёшь. Оно ждёт.
Прочитав, он не говорил ничего. Он положил ручку на бумагу.
Он сказал: опять «ты».
Я сказала: мм.
Он спросил: прежде оно говорило «ты»?
Я сказала: говорило.
Он спросил: когда.
Я сказала: зимой.
Он писал в тетради. Дописав — помолчал.
Я спросила: чего написал.
Он сказал: тебя не касается.
Я сказала: а-а.
Я спросила: оно ждёт. Дождётся?
Он спросил: чего.
Я сказала: оно говорит — ждёт. Оно дождётся?
Он положил ручку.
Он спросил: а тебе страшно?
Я спросила: чего бояться.
Он сказал: оно ведь ждёт.
Я сказала: дождётся.
Он не говорил ничего. Он снова поднял ручку.
Я спросила: это какой номер.
Он спросил: какое — это?
Я сказала: разжать руки.
Он листал тетрадь от начала, медленно, страницу за страницей, подушечкой пальца.
Он сказал: тетрадь печатная — только до пятидесяти.
Я спросила: а пятьдесят один?
Он сказал: напечатают потом.
Я спросила: тогда на тридцать седьмой запишу — можно?
Он сказал: тридцать седьмой пустой.
Я сказала: знаю.
Он развернул на строке тридцать седьмого.
Он взял ручку. Он написал один знак.
Написал половину — остановился.
Я спросила: дописал?
Он сказал: нет.
Я спросила: чего ж перестал.
Он сказал: не пишется до конца.
Я глядела в клетку. Слева стояла половинка — ключ «речь».
Я спросила: а другая половина?
Он сказал: не знаю.
Я спросила: как же быть.
Он сказал: оставить.
Он отложил ручку.
Он закрыл тетрадь. Сказал: эту надо отправить наверх.
Я спросила: куда.
Он сказал: в комнату в заднем дворе.
Я спросила: что за комната.
Он сказал: там тетради.
Я спросила: войти можно?
Он сказал: нельзя.
Он выровнял стопку на столе. Выровнял — связал верёвкой, крестом.
Я спросила: на что ж её вязать.
Он сказал: удобнее нести.
Он поднял, зажал локтем и вышел.
Я дошла до двери.
В задний двор меня не пускали. Дверь была деревянная, на ней было ушко замка.
В ушко была продета проволока. Концы проволоки были скручены в два оборота.
Я глядела в щель двери. Во дворе было темно, ничего не видно.
В то утро двое взрослых несли ящики.
Ящики были картонные, двое держали их снизу и несли в ту комнату в заднем дворе.
На ящиках была наклеена бумага, на бумаге два знака. Я их не знала.
Я спросила: это что.
Записывающий сказал: тетради.
Я спросила: сколько тетрадей.
Он сказал: не считал.
Я спросила: в комнате сколько.
Он сказал: два шкафа.
Я спросила: шкафы полные?
Он сказал: полные.
Я спросила: полные — куда ж девать.
Он сказал: втискивать.
Я спросила: а сгорят — что будет?
Он сказал: вода есть.
Сказав, он раз поднял на меня глаза.
Больше я не спрашивала.
После полудня пришёл Вэй Дунцюань.
Он опять был в тёмной рубахе. Брезентовый мешок на локте, горловина стянута.
Он говорил с записывающим. Слов его я не разбирала, услышала одну фразу.
Та фраза была: сколько в этот раз строк.
Записывающий сказал: девять.
Вэй Дунцюань спросил: подавать сколько?
Записывающий сказал: все.
Вэй Дунцюань помолчал. Молча, он смотрел на тетрадь на столе.
Он спросил: все?
Записывающий сказал: так сказало начальство.
Вэй Дунцюань сказал: а-а.
Выходя, он меня увидел.
Он сказал: ты позавчера сказала фразу.
Я сказала: мм.
Он спросил: какую.
Я сказала: оно говорит — ты держишь. Устоится, тогда и разожмёшь. Оно ждёт.
Он выслушал и стоял неподвижно.
Он сказал: скажи ещё раз.
Я сказала ещё раз.
Он сказал: эту я запомнил.
Он достал из кармана тетрадку, раскрыл и писал.
Он писал — я смотрела на его мешок. Мешок висел на локте, снизу отвисал углом, квадратным.
Стянут верёвкой.
Дописав, он убрал тетрадку.
Он сказал: больше лишнего не говори.
Я спросила: почему.
Он сказал: скажешь лишнюю — и она уже не воротится.
Я не поняла.
Он сказал: запомни — и всё.
Я сказала: запомнила.
Он ушёл. Шёл он беззвучно.
В ту ночь я слышала крик.
Днём ничего не было. Вечером я была дома.
Мать прошивала подошву. Иглу она подтыкала в волосы — и только потом втыкала.
Отец сращивал шнур лампы. Шнур оборвался; он вставил кусок, вставил — дёрнул два раза пробовать.
Радио отзвучало. Отзвучав — оно осталось.
Я легла. Телогрейку я положила поверх одеяла, к ногам.
Я уснула.
Мать встала первой. Она зажгла лампу.
Она сказала: надевай телогрейку.
Я надела. Пуговица сошла одна в чужую дырку.
Она сказала: не ходи.
Я сказала: я гляну.
Она не удержала.
Я добежала до ворот. Во дворе уже стояли люди.
Со стороны фабрики алело. На небе было красное, слой за слоем.
Пахло. Пахло горелой бумагой.
Я побежала к воротам.
У ворот стояли люди, все задрав головы.
Кто-то держал таз. Таз был эмалированный, эмаль отбита, торчит чёрное железо.
Они черпали воду из бака и бегом носили внутрь, ход за ходом.
Кто-то кричал: посторонись!
Кричавшего я не знала.
У ворот выстроились в две шеренги. Одна подавала тазы внутрь, другая подавала порожние наружу.
Таз в руках был холодный. Выплеснешь — валит пар.
У стены стоял человек. В руке у него была тетрадь.
Он листал её страницу за страницей, быстро.
Долистав, зажал под мышку — и взял другую.
Тазы он не носил.
Я тоже подала два раза порожние. На третий кто-то меня оттолкнул.
Толкнувший сказал: отойди.
Я отошла в сторону.
Кто-то пнул термос. Колба разбилась, вода валила паром.
Никто не поднял.
Тётя Чжан говорила во дворе с людьми. Она сказала: горит задний двор.
Я сказала: знаю.
Она спросила: откуда знаешь.
Я сказала: видела.
Больше она не спрашивала.
Изнутри вышел записывающий.
Волосы у него были мокрые, липли ко лбу. Он нёс две стопки тетрадей.
Он положил тетради на землю и повернулся обратно.
Второй раз он вынес одну стопку. По краю — горелое, чёрный обод.
Кладя её, он дрожал рукой.
Кто-то крикнул: не ходи больше!
Он ходил.
В третий раз он вышел поздно.
Вышел — руки были пустые.
Он стоял на коленях и кашлял. Кашлял так, что плечи ходили вверх-вниз.
Кто-то его поднял.
Он стоял, держась за стену, немного.
Мастер Цяо тоже был. Он стоял у дверей, руки в рукавах.
Он сказал: рупор цел.
Я спросила: что.
Он сказал: те, что в комнате, — сгорели.
Он сказал: тот, что во дворе, — цел.
Больше он не говорил. Он глядел внутрь.
Женщина в серой кофте стояла у дверей. Она кричала: домой спать!
Никто не трогался.
Она крикнула ещё раз. Всё равно никто.
Потом женщина в серой кофте села на корточки и считала тетради.
Сочтёт стопку — положит сверху кирпич.
На пятой стопке она остановилась. Положила кирпич — и снова подняла.
Дальше она не считала.
Когда пожар догорел, светало.
На стене была чёрная полоса. От окна вверх, одна.
Стёкол не было. Рамы стояли, дерево обуглилось, тронешь — сыплется.
Записывающий сидел на ступеньке. На одной ноге не было ботинка.
Ботинок лежал рядом, на берце прогорела дыра.
Он не надевал. Так и сидел.
Я сказала: а ботинок твой.
Он сказал: ничего.
На земле была вода, по воде плыл бумажный пепел.
Я увидела обрывок бумаги. На уголке был знак, сгоревший до половины.
Я присела глядеть. Разобрать не вышло.
На земле лежал железный зажим. Тот, чем записывающий зажимал тетради, — почернел.
Я подняла его, подложив рукав. Зажим ещё держал жар.
Я убрала его в карман.
Я потянулась к обрывку. Меня дёрнули за руку.
Это была мать. Она сказала: горячо.
Я не взяла.
Мать вела меня домой.
Рука у неё была тяжёлая. Всю дорогу она не говорила.
Дома она посадила меня на край кана и налила миску воды.
Она сказала: пей.
Я спросила: что на фабрике.
Она сказала: пожар.
Я спросила: что сгорело.
Она сказала: бумага.
Я спросила: тетради сгорели?
Она сказала: не знаю.
Она сказала: туда больше не бегай.
Я сказала: мне надо отчитываться.
Она сказала: отчитывайся — но не туда.
Больше я не говорила.
Она сняла с меня телогрейку и встряхнула. Из неё вышел запах.
Она сказала: завтра постираю.
На рукаве телогрейки было чёрное пятно. Она тёрла рукой — не оттиралось.
Она сказала: ладно.
Она повесила телогрейку на верёвку — не стирала.
Я вынула зажим и положила на подоконник.
Мать спросила: что это.
Я сказала: зажим.
Она спросила: откуда.
Я сказала: подобрала.
Она сказала: подобранное тоже мыть надо.
Больше она не трогала. Она пошла месить тесто.
Назавтра утром я сходила в контору.
Дверь той комнаты в заднем дворе была закрыта.
В ушке замка стояла проволока. Концы были скручены в два оборота.
Из щели двери валил белый пар. Пар был сырой.
У стены громоздилась мокрая бумага, стопка за стопкой, осевшая.
Я присела глядеть. Знаки на мокрой бумаге расплылись, не читались.
На одной стопке лежал кирпич.
Записывающий был. Он сидел у стола.
Глаза у него были красные. Тыльная сторона руки была перевязана, бинт белый, по краю — пепел.
Я спросила: сколько сгорело.
Он сказал: два шкафа.
Я спросила: и то, что отправили наверх, тоже там?
Он сказал: там.
Я спросила: а твоё?
Он сказал: вынес три стопки.
Я спросила: а то, что я говорила?
Он помолчал.
Он сказал: цело.
Я не сказала ничего.
Он встал, обошёл стол и вынес стопку.
У той стопки по краю шёл горелый обод. Чёрный, нажмёшь — крошится.
Он положил её на стол и листал. Листал кончиками пальцев; где не расходилось — дохнёт на страницу.
Он развернул одну и повернул тетрадь ко мне, подвинул.
Он сказал: это твоя.
Я глядела на ту страницу.
Бумага была белая. Все другие страницы — жёлтые.
Я сказала: эту страницу писал не ты.
Он сказал: я.
Я сказала: у тебя знаки мелкие. Здесь — крупные.
Он закрыл тетрадь.
Он сказал: не смотри.
Я спросила: это какая страница.
Он сказал: сорок четвёртая.
Я сказала: я запомнила.
Он спросил: на что запоминать.
Я сказала: просто так.
Я вынула зажим из кармана и положила на стол.
Зажим почернел. Там, где я держала, чёрное обломилось — видно белое.
Он взглянул.
Он спросил: где подобрала.
Я сказала: на земле.
Он сказал: оставь себе.
Я спросила: тебе не надо?
Он сказал: у меня есть ещё.
Я снова убрала зажим в карман.
Я спросила: отчего загорелось.
Он сказал: проводка.
Я спросила: какая.
Он сказал: старая.
Я спросила: в ту комнату тетради снова класть будут?
Он сказал: будут.
Я спросила: а влезут?
Он сказал: втиснет.
Он унёс стопку. Нёс, поддерживая снизу.
Я шла во двор. На дороге был снег — растаял и снова замёрз, наступишь — скользко.
Я поскользнулась, упала на руку. На ладони осталось чёрное.
На подоконнике я разложила камешки. Разложила четыре.
Четвёртый не вставал. Поставлю — катится.
Я оставила три.
Синяя тетрадь лежала в портфеле. Номер тридцать шесть. Тридцать седьмой пустой.
С весной я пошла в школу.
Эрья в школу не пришла.
Учительница сказала, что её семья переехала.
Я спросила: куда переехала.
Учительница сказала: не знаю.
Я сказала матери. Мать сказала: переехала — и ладно.
Я спросила: чем ладно.
Мать сказала: меньше бежать.
В контору стали ходить два раза в неделю.
Записывающий по пятницам всё так же сшивал стопку. Шилом три дырки; прежде чем проколоть, он прижимал бумагу, и оставался след.
Он больше ни разу не спросил меня «ещё есть?».
И я не говорила.
Потом я больше ни разу не спросила про ту страницу.
Это было уже потом.
Пошла я из-за одного бланка. На бланке печатались два знака — «передача», — а под ними шёл адрес.
Адрес был в одном дворе. Во дворе стояли два ряда одноэтажных комнат.
Обошла три комнаты — в третьей нашла.
Дверь была отперта. Внутри никого. Я крикнула.
Вышел человек. Он спросил: кого тебе?
Я сказала: мне корешки седьмого набора.
Он сказал: в самом дальнем ряду.
В хранилище переданных дел я нашла пачку.
Стеллаж стоял в самом дальнем ряду, сверху лежала пыль. Я притащила табурет.
На пачке было написано число лет. Число я знала.
Я развязала верёвку. Верёвка была бумажная, дёрнула — и порвалась.
Внутри были тетради. По краю — горелое, чёрный обод.
Первая страница была оглавлением. В первой строке стояли число лет, а за ними три знака.
Те три знака были: седьмой набор.
Я поглядела две секунды и читала дальше.
Я сосчитала страницы. С первой по сто двадцать шестую.
В оглавлении тоже стояло сто двадцать шесть.
Я развернула страницу сорок четыре.
Бумага той страницы была тяжелее других.
Потом я узнала: у толщины бумаги есть своё слово — граммаж.
Я подняла страницу против лампы.
Против лампы в ней был виден внутренний рисунок. У других страниц такого рисунка не было.
Я потерла пальцами. Была глаже других.
На той странице стояли знаки. Рука была взрослая.
Чья рука — я не знала.
Смотритель дал мне перчатки. Белые, по краям катышки.
Он сказал: только переписывать. Выносить нельзя.
Я сказала: перепишу.
Он сказал: и бланк заполни.
Он дал мне бланк. На бланке была графа — «цель».
Я вывела два знака: сверка.
Я переписала одну страницу. Ту, что сорок четвёртая.
Переписав, сосчитала знаки. Двадцать семь.
Это число я вывела на уголке листа.
Лист я сложила вдвое, потом ещё раз.
Перчатки я вернула.
Он спросил: ещё придёшь?
Я сказала: приду.
Он сказал: приходя, предупреди заранее.
Я сказала: мм.
Я связала пачку как стояла. Верёвка порвалась — я завязала мёртвый узел.
Я затолкала пачку обратно на стеллаж. На стеллаже стояло пустое место — той же формы, что пачка.
Вставила я чуть вбок.
Я поправила.