> Линия: B ｜ Фокус: первое лицо, детство Линь Ваньчжао, прошедшее время ｜ Время: двенадцатый лунный месяц года регистрации ｜ Место: посёлок при фабрике, фабричные ворота, восточный конец первого этажа конторы
В двенадцатый месяц всё, что висело во дворе, стояло колом.
На верёвке висели пододеяльники. Промерзли в доску. Стукни палкой — гулко.
Мать разложила шерстяную тетрадку на кану. Она надставляла мне рукава.
Рукав опять отстал на пядь. Она распустила раз и набрала заново.
Она сказала: в этом году быстро растёшь.
Я сказала: мм.
Она велела вытянуть руку, приложилась. Приложилась — намотала нитку на палец.
Радио гудело как гудело. Затемно — раз, затемно вечером — ещё.
Я слушала. Оно тоже было.
В день, когда пришёл Ван Чаошэн, у него в кармане гремело всю дорогу.
Он шёл — гремело. Шарики стукались в кармане: стук — и звук.
Он сказал: гляди.
Он вынул из-за пазухи лист.
Лист был сложен вдвое. На сгибах махрилось, по краям белело.
На листе печатались знаки. Синие, мимеограф, на ощупь чуть жирные.
Я спросила: откуда.
Он сказал: на стороне печатали.
Я спросила: кто печатал.
Он сказал: не знаю.
Он разложил лист на ступеньке и придавил четыре угла камешками. Камешки он выковырял из клумбы, выковырял с землёй.
Придавив, он хлопнул в ладоши. Руки были чёрные.
Первая строка шла крупно. Я читала по одному знаку.
Седь-мо-го... пе-ре-вод-чиков.
Знак «перевод...» я не знала. Я ткнула пальцем и спросила: это что.
Он сказал: это читается «переводчик».
Я спросила: что такое переводчик.
Он сказал: тот, кто говорит.
Я сказала: я тоже говорю.
Он сказал: не про то.
Дальше он не объяснял. Он подтянул лист вниз.
Ниже шли строки слов. Свет. Идёт. Восток. Жмёт. Вниз. Устоялось.
Знаки стояли криво, один занимал клетку с половиной.
Ещё ниже шла фраза.
Я прочла вслух: оно говорит — не хватает чуть-чуть. Чуть-чуть — и устоится.
Эту фразу мы с Ван Чаошэном сводили. Я её узнала.
Я сказала: это я говорила.
Он сказал: мм.
Я спросила: там есть моё имя?
Он сказал: нет.
Я спросила: тогда как узнают, что моё.
Он сказал: узнавать не надо.
Я спросила: чего ж она кому-то сдалась.
Он сказал: она кому-то нужна.
Я спросила: кому.
Он сказал: на стороне.
Я спросила: где на стороне.
Он сказал: не знаю. Бумажник сказал: чем меньше девочка, тем лучше.
Я спросила: насколько меньше.
Он сказал: чем меньше — тем дороже.
Я спросила: я маленькая?
Он сказал: тебе семь.
Я сказала: восемь.
Он сказал: день рождения пройдёт — тогда считается.
Я снова опустила голову искать. На листе я знала немногие знаки. Я искала «Линь» — не было.
Я сказала: ни одного.
Ван Чаошэн сказал: имя им не надо.
Он перевернул лист. Изнанка была белая, краска прошла насквозь чуть-чуть — знаки глядели наизнанку.
Ещё ниже шла строка.
Я прочла: оно говорит — та сторона оставила место. Для вас.
Прочла и остановилась.
Я сказала: этого я не говорила.
Он сказал: это я сказал.
Я спросила: чего ж ты это сказал.
Он сказал: они велели прибавить фразу.
Я спросила: какую прибавить.
Он сказал: прибавить фразу, какой не слыхали.
Я спросила: не слыханную — как же прибавишь.
Он сказал: ну придумай одну.
Я сказала: не придумаю.
Он сказал: а я придумал.
Больше он не говорил. Он по одному спихнул камешки обратно в клумбу.
Я спросила: что такое седьмой.
Он сказал: ну седьмой.
Я спросила: седьмой чего.
Он сказал: не знаю. Там написано.
Я сосчитала наш класс. Я не седьмая. Я и не знаю, какая я по счёту.
Я спросила у Ван Чаошэна: а ты что выменял?
Он запустил руку в карман и выгребал горстями.
Семь шариков. У одного внутри цветок, красный, как нитка, намотанная внутри.
Полкарандаша, красно-синего. С одного конца красный, с другого синий, оба очинены.
Ластик, отрезанный, полкуска; отрез был плоский, по краю — след ножа.
Две конфеты. Обёртка прилипла, не обдерёшь.
Я спросила: это всё выменял?
Он сказал: выменял.
Я спросила: у кого.
Он сказал: у ворот.
Я спросила: слово — за шарик?
Он сказал: слово — за шарик.
Я спросила: а фраза?
Он сказал: фраза — за два.
Я сказала: моя — дороже.
Он сказал: твоя — дороже.
Договорив, он ссыпал шарики в карман по одному. Ссыпал — хлопнул по карману, и карман снова загремел.
Я спросила: а Эрья?
Он сказал: не ходит.
Я сказала: сколько дней её не видно.
Он сказал: её мать продала тетрадь.
Я спросила: продала?
Он сказал: продала. Бумажник дал пачку тетрадок.
Я сказала: тетради ведь выдают.
Он сказал: выданные тоже продаются.
Я спросила: продаст — чем отчитываться?
Он сказал: никак.
Я прижала свою синюю тетрадь к груди. Она оттопыривала телогрейку бугром.
Ван Чаошэн глянул на меня. Он сказал: а ты чего боишься.
Я сказала: не боюсь.
Он сказал: твою тетрадь никто не возьмёт.
Я спросила: почему.
Он сказал: на ней твоих знаков нет.
Я не поняла. Я не спросила.
Он сказал: ты тоже напиши лист.
Я спросила: что писать.
Он сказал: напиши одно, что слышала. Напишешь — отдай ему, получишь три шарика.
Я спросила: а у тебя — за два?
Он сказал: у тебя — за три.
Я сказала: тогда я не меняю.
Он сказал: как хочешь.
Он убрал лист. Убирая, он прогладил его три раза.
Назавтра я встретила Эрью во дворе.
Она держала брата. Брат был укутан, рукам некуда было выйти.
Я спросила: чего ж ты не ходишь.
Она сказала: не пойду.
Я спросила: почему.
Она сказала: я не могу подать.
Я сказала: я тоже не могла.
Она не подхватила. Она приподняла брата повыше.
Я спросила: а тетрадь твоя где.
Она сказала: мать отдала бумажнику.
Я спросила: на что поменяла.
Она сказала: на две новогодние картинки.
Она сказала ещё: и пачку тетрадок. Тетрадки в клетку, писать лучше.
Я сказала: те тетради ведь выдают.
Она сказала: выданные — всё равно моя мать взяла.
Брат заплакал. Она похлопала два раза.
Она сказала: не пойду я. Пойду — всё равно не подам.
Я сказала: а-а.
Она ушла с братом. Шнурок у неё болтался расшнурованный, она не завязала.
На полдороге у брата слетел ботинок. Она вернулась поднимать.
Подняла — зажала ботинок под мышкой и пошла дальше, одной рукой держа брата.
После полудня я сходила к фабричным воротам одна.
У основания стены сидел на корточках человек.
Возле стены стоял велосипед. На багажнике — картонный короб, короб был перевязан верёвкой, верёвка шла крест-накрест.
На нём были перчатки. Серые, вязаные, у большого пальца протёрлось, пять пальцев голые.
Он курил. Затянется — заложит папиросу между пальцев, рука висит.
Докурив, он вдавил окурок в подошву. Вдавив — поднял и убрал в карман.
Ван Чаошэн прибежал бегом. Подбежал к стене, присел.
Он вынул из кармана лист, сложенный квадратиком.
Мужчина взял. Он не глядел. Он сунул лист за пазуху, под рубаху и прижал рукой.
Он отвязал верёвку с короба. Отвязав — выгреб горсть шариков.
Он сказал: считай.
Ван Чаошэн считал: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь.
Мужчина выгреб ещё горсть конфет. Две.
Ван Чаошэн сказал: в прошлый раз тоже две.
Мужчина сказал: в прошлый раз слов у тебя было больше.
Ван Чаошэн сказал: в этот тоже немало.
Мужчина сказал: в этот три — старые.
Ван Чаошэн замолчал. Он затолкал конфеты в карман.
Тут мужчина меня увидел.
Он вытянул из короба сшитую тетрадку и развернул Ван Чаошэну.
Тетрадь была сшита. Скобы слева, одна вогнана вкось.
Он сказал: это с прошлого раза.
Ван Чаошэн взял и листал. Листал страницу за страницей, на четвёртой остановился.
Он сказал: тут моё есть.
Мужчина сказал: ищи. Найдёшь имя — твоё.
Ван Чаошэн искал. Искал два раза.
Он сказал: нет.
Мужчина сказал: всем одинаково.
Он выдернул тетрадь обратно и сунул в короб. Сунув, притоптал бумагу в коробе.
Он спросил: она кто.
Ван Чаошэн сказал: она фразы сводит.
Мужчина поднял на меня глаза. Глаза у него были узкие, белки чуть жёлтые.
Он сказал: сведи одну.
Я молчала.
Он сказал: скажи фразу — дам конфету.
Я всё равно молчала.
Ван Чаошэн сказал: она не умеет сказать.
Он сказал ещё: она сказала, оно говорит — не хватает чуть-чуть.
Мужчина писал в тетради. Тетрадь стояла у него на коленях, он писал медленно.
Дописав, он спросил: ещё есть?
Ван Чаошэн сказал: есть. Оно говорит — та сторона передаёт одну очень медленную вещь.
Мужчина писал. Дописав — остановил ручку.
Он сказал: это старое.
Ван Чаошэн спросил: чего старое.
Он сказал: это уже печатали.
Он закрыл тетрадь. Прежде чем закрыть, он согнул ту страницу уголком.
Он сказал: содержание — неважно.
Он сказал: покупателю нужны те знаки: «сказано детьми».
Я не поняла.
Я стала считать знаки в уме.
Считала. Вышло пять.
Я сосчитала ещё раз. Опять пять.
На третий раз он уже убрал тетрадь.
Он дал мне конфету.
Он подал её, держа двумя пальцами.
Я не взяла.
Он положил конфету на верх стены и повернулся толкать машину.
Подставка машины стукнула. Он сел, пол-оборота нажал педаль и уехал.
Короб на багажнике трясся. Тряхнёт — верёвка ослабнет на волос.
Ван Чаошэн снял конфету со стены.
Он не ободрал — сунул в рот вместе с обёрткой.
Он сказал: ты не берёшь — я беру.
Я сказала: бумага же.
Он сказал: не помешает.
К конторе мы шли, ещё было светло.
Мастер Цяо мёл снег. Он сгребал его в клумбу, вышла горка.
Он сказал: иди в избу, на дворе холодно.
Я сказала: мне к записывающему.
Он сказал: внутри.
Домётши, он поставил метлу за дверь. За дверью было два крюка, один кривой. Он повесил на прямой.
Я сказала: на стороне печатают наши слова.
Он сказал: печатают — пусть печатают.
Я сказала: напечатали — стало ихнее.
Он сказал: что на бумаге — кто подобрал, того и считается.
Он снял с подоконника паяльник и дунул с жала пыль.
Он сказал: не подбирай.
Я сказала: я и не подбирала.
Он ушёл в избу. Там по всему полу стояли рупоры, он пробовал их по одному.
Записывающий сидел у стола. На руках у него была меловая пыль, в перепонках пальцев тоже.
Он спросил: сегодня есть?
Я сказала: есть.
Он сказал: подавай.
Я подала: свет. Идёт. Вниз.
Он писал. Дописав, спросил: ещё есть?
Я сказала: нет.
Он приподнял голову на волос.
Он спросил: на стороне кто-нибудь к вам приставал?
Я сказала: приставал.
Он спросил: кто.
Я сказала: у ворот. На велосипеде.
Он писал в тетради. Дописав — закрыл.
Я спросила: чего написал.
Он сказал: тебя не касается.
Я сказала: а-а.
Он положил тетрадь в ящик. Ящик был не заперт, и створка осталась на щель.
Его рука полежала на ящике — и отдёрнулась.
Я увидела в щели угол бумаги. Синей.
Я спросила: у тебя в ящике тоже печатное?
Он сказал: нет.
Он задвинул ящик. Задвинув, спрятал руки в рукава.
Он сказал: на сегодня всё.
Я пошла к выходу. У самой двери он прибавил одну фразу.
Он сказал: что на стороне дают — домой не носи.
Я сказала: я и не ношу.
Он сказал: а-а.
Я вышла.
Через два дня была пятница.
Записывающий сшивал тетради. Шилом три дырки; прежде чем проколоть, он прижимал бумагу, и оставался след.
Белая нитка прошла в дырки, снизу он завязал узел и, завязав, перекусил кончик зубами.
Сшив, он выдвинул ящик. В ящике лежала пачка бумаги, синей, сложена ровно.
Он вынул и сосчитал. Сосчитав, взглянул на меня.
Он сказал: не смотри.
Я отвернула лицо.
Он спросил: тот, на стороне, — чего он от вас хочет?
Я сказала: слов.
Он спросил: а ещё?
Я сказала: фразы, какой не слыхали.
Он помолчал. Он положил бумагу обратно в ящик.
Он сказал: не давайте.
Я сказала: я не давала.
Он сказал: дадите — тоже можно. Написанное — уже не ваше.
Я не поняла.
Он взял мою синюю тетрадь, развернул на номере тридцать шесть.
Он поглядел немного.
Он перевернул обратно и отдал тетрадь.
Он сказал: номер свой помнишь.
Я сказала: помню.
Он сказал: тридцать шесть.
Я сказала: мм.
Он закрыл ящик.
Он сказал: иди.
Я спросила: а ты.
Он сказал: я после.
Я вышла и домой не пошла. Я обошла дом сзади и присела за клумбой.
В клумбе не было цветов, одна земля. Земля была мёрзлая, сидеть холодно.
Я подождала немного.
Записывающий вышел. Он нёс пачку бумаги, прижав локтем.
Он пошёл в задний двор. В заднем дворе никого не было, у стены громоздились битые корзины.
У стены стоял человек. С чёрной сумкой, сумка была квадратная, ручка жёсткая.
Записывающий отдал ему бумагу.
Тот принял, взвесил на руке и сунул в сумку. Он не считал.
Он сказал одну фразу. Я не услышала.
Записывающий качнул головой.
Тот ушёл. Шёл быстро, чёрная сумка стукалась о ногу: стук — и звук.
Записывающий остался у стены. Он постоял, глядя в землю.
Потом он вытер руки о брюки два раза и повернулся обратно.
Руки у него были пустые.
Я вышла из-за клумбы, отряхнула колени. На коленях — два земляных пятна.
Темнело. У фабричных ворот зажгся фонарь, негодный всё не чинили.
У ворот стоял Вэй Дунцюань.
Тёмная рубаха, брезентовый мешок на локте. Горловина мешка стянута верёвкой.
Он сказал: стой.
Ван Чаошэн остановился. Он как раз вернулся от стены, карманы опять были полные.
Вэй Дунцюань сказал: вынь лист.
Ван Чаошэн отдал тот, из кармана.
Тот глядел. Глядел медленно, строку за строкой вниз.
Дочитав, он поднял лист повыше, против фонаря.
Он сказал: знаки на этом листе — не те, что ты подавал.
Ван Чаошэн сказал: мои.
Вэй Дунцюань не подхватил.
Он повернулся ко мне: а ты тогда что свела?
Я сказала: оно говорит — не хватает чуть-чуть. Чуть-чуть — и устоится.
Он сказал: скажи ещё раз.
Я сказала ещё раз.
Он сказал: на листе — не так.
Я спросила: чем не так.
Он сказал: знаками не так.
Он сказал: знаки поменяешь — и это уже не твоё сказанное.
Он спросил: он ещё чего от вас хочет?
Я сказала: фразы, какой не слыхали.
Он спросил: кто придумывает?
Я сказала: Ван Чаошэн придумывает.
Он спросил: а ты пробовала?
Я сказала: пробовала.
Он спросил: придумала?
Я сказала: нет.
Он помолчал. Молча, он смотрел на воротный фонарь.
Он сказал ещё: не придумается — и не придумывай.
Я сказала: а-а.
Он выговорил фразу — и ждал. Ждал он, что кто-нибудь подхватит.
Никто не подхватывал. Тогда он шёл дальше сам.
Он сказал: слова — ваши. Бумага — нет.
Я сказала: мм.
Он сложил лист вдвое. Сложив — ещё вдвое, в четверть.
Он сунул его в нагрудный карман. На кармане была пуговица, он застегнул.
Я спросила: чего ж ты его держишь.
Он сказал: бумагу.
Я спросила: на что она тебе.
Он сказал: на сохранение.
Мешок всё висел у него на локте. Снизу тяжело, отвис углом, квадратным.
Стянут верёвкой. Он не развязывал.
Я глядела на мешок.
Он сказал: не гляди.
Я отвела глаза.
Ван Чаошэн сказал: так я завтра опять пойду.
Вэй Дунцюань сказал: иди.
Сказав — ушёл. Шёл он беззвучно. Подошвы были мягкие.
Ван Чаошэн выгреб шарики и сел считать под фонарём.
Он сказал: семь.
Он сосчитал ещё раз: семь и есть.
Он сказал: завтра выменяю ластик. Мой кончился.
Я спросила: у тебя разве кусок не отрезали?
Он сказал: тот потерялся.
Он удрал. Бежал — карман гремел.
Дома мать перебирала сельдерей.
Руки у неё закоченели в красноту, суставы пальцев были толстые.
Она спросила: где была.
Я сказала: у ворот.
Она спросила: чего там делать.
Я сказала: там человек.
Она спросила: какой человек.
Я сказала: бумагами торгует.
Она сказала «мм». Она отрубила корешки и швырнула курам.
Куры рыли землю у стены. Вырыли яму.
Я сказала: мам.
Она сказала: мм.
Я спросила: что такое переводчик.
Она остановилась на миг.
Она спросила: кто сказал.
Я сказала: слыхала.
Она сказала: не знаю.
Она унесла сельдерей в избу.
Мать разложила шерстяную тетрадку на кану и развернула мне.
В тетрадке стояли слова. Она писала, знаки крупные, на странице три-четыре.
Одно место пропиталось маслом, бумага потемнела, знаки читались.
Она сказала: это всё ты говорила.
Я спросила: я?
Она сказала: маленькая.
Я сказала: я и теперь маленькая.
Она улыбнулась. Улыбнувшись, она закрыла тетрадку.
Я спросила: чего ж ты записываешь.
Она сказала: скажешь — я и пишу.
Я спросила: кому-нибудь покажешь?
Она сказала: никому.
Я спросила: а на сторону — это так же?
Она остановилась на миг.
Она сказала: я записываю то, что ты говоришь.
Я сказала: а-а.
Она придавила тетрадку лотком и, придавив, прижала рукой.
Отец вынес магнитофон.
В двенадцатый месяц он протирал его, поставил на шкаф, покрывало откинул.
Он велел мне сказать фразу.
Он сказал: скажи одну — я запишу.
Я спросила: что сказать.
Он сказал: что хочешь. Ну, ту, что подаёшь.
Я сказала: оно говорит — не хватает чуть-чуть.
Он нажал клавишу. Я сказала.
Он отмотал и пустил.
Вышел один шорох. В шорохе не было ничего.
Он пустил ещё раз. Опять шорох.
Он сказал: не записывается.
Мать сказала из кухни: я говорила — не записывается.
Отец сказал: я в этот раз протёр.
Сказав, пустил ещё раз.
Он вынул ленту и положил на шкаф. Положил ровно, катушками вверх.
Я спросила: тогда я ещё раз скажу?
Он сказал: не надо.
Он накрыл машину.
Я достала из портфеля синюю тетрадь и развернула в конец.
Всё номер тридцать шесть.
Тридцать седьмой пустой.
Дальше — номера, знаков нет.
Я закрыла тетрадь и сунула в портфель. Лямка снова разошлась.
Ночью радио отзвучало. За окном ветер гудел в проводах.
Я лежала и слушала немного.
Оно осталось.
Я не сказала ничего.