> Линия: B ｜ Фокус: первое лицо, детство Линь Ваньчжао, прошедшее время ｜ Время: зима года регистрации ｜ Место: горы; восточный конец первого этажа конторы
Уезжали до света.
Мать разбудила меня. В избе было холодно, я не хотела вставать.
Она сказала: вставай, машина ждать не станет.
Я села и стала одевать телогрейку. Рукав был короток, кисть голая.
Она раскрыла шерстяную тетрадку, поднесла к лампе.
Она спросила: это ты ещё свяжешь?
Она прочла два слова. Прочла медленно.
Я ждала, что они сойдутся сами.
Не сошлись.
Я сказала: не связываются.
Она сказала: а-а.
Она закрыла тетрадку и придавила лотком.
Мать встала собирать мне коробок. Алюминиевый, два яруса, в верхнем — соленья.
Она затолкала коробок в портфель. Лямка у портфеля рвалась, она прошила её два стежка.
Она сказала: вернёшься — вымою.
Я сказала: мм.
Она проводила до ворот. Телогрейка не застёгнута, руки в рукавах.
Мастер Цяо стоял у двери. Он не пошёл провожать.
Он сказал: сходишь — возвращайся скорей.
Сказал и ушёл в избу. В руке он нёс паяльник.
Мать Ван Чаошэна не пришла. Она была в ночную смену.
Он пришёл сам. Лямка у портфеля оборвана, он нёс в руке.
Я сказала: я тебе сошью.
Он сказал: не надо.
Он так и нёс в руке всю дорогу.
Автобус стоял у фабричных ворот. Зелёный, скамьи из планок.
Внутри уже сидели. Записывающий сидел на задней скамье и держал на коленях сумку.
До посадки записывающий собрал у нас тетради.
Он сказал: тетради все остаются.
Я спросила: чего это.
Он сказал: так сказало начальство.
Я отдала синюю тетрадь.
В кармане у меня был карандашный огрызок. Я затолкала его в чулок.
Ноге было немножко колюче. Я не сказала.
Ван Чаошэн помахал мне. Он занял два места.
Он сказал: я тебе занял.
Я села.
Мальчик со двора за рекой тоже ехал. Он нёс на руках подушку.
Взрослых было двое. Один в очках, один за рулём.
В очках всё глядел на нас. Глянет — и ведёт строку в тетради.
Ван Чаошэн сказал: это нас проверяют.
Я спросила: чего проверять.
Он сказал: проверяют, настоящие мы или нет.
Я спросила: какие такие настоящие.
Он сказал: слова настоящие или нет.
Я сказала: мои слова настоящие.
Он сказал: мне мать сказала. Начальство проверять будет.
Я сказала: а-а.
Машина тронулась. Выехала из посёлка.
Сперва дома. Потом деревья. Потом горы.
Дорога была дурная. Грунт; тряхнёт — голова об потолок.
Ван Чаошэн не держался. Он сказал: меня не заденет.
Его задело. Задело — он трогал затылок.
Мальчика стошнило. Ему на его подушку.
Записывающий пришёл с задних мест, подал ему бумагу.
Он сказал: утрись.
Утерев, бумагу он выбросил за окно.
Ван Чаошэн сказал: меня сейчас вырвет.
Записывающий сказал: не надо.
Ван Чаошэн сдержался. Он отвернул лицо к окну.
Раз машина остановилась. Взрослые вышли курить. Мы тоже вышли.
У дороги лежал овраг. В овраге не было воды.
Ван Чаошэн кидал в овраг камни. Кидал пять штук.
Записывающий крикнул: по местам!
Мы сели.
Обедали в машине. Булки. Соленья.
Булки окаменели. Я не прокусила. Грызла зубами.
Ван Чаошэн съел свой кусок. Он облизал коробок.
Он сказал: у тебя соленья вкусные.
Я сказала: мать квасила.
Он сказал: моя не квасит. Моя покупает.
Я сказала: а-а.
Он сказал: купленное — солёное.
После обеда ехали долго. Долго до того, как я уснула.
Проснулась раз. Машина стояла, у дороги торговали хурмой.
Хурма лежала в корзинах, корзины были накрыты тряпкой.
Шофёр из машины не выходил. Он сказал: не доедем.
В очках вышел. Купил шесть штук, завернул в бумагу.
В машине раздал нам по одной.
Хурма была мягкая, нажмёшь — яма.
Я откусила. Сладко. Сладко до зубной боли.
Ван Чаошэн съел за два укуса. Кожуру он кинул за окно.
Записывающий сказал: кожуру не бросать.
Тот сжал её в кулаке. Нёс в кулаке всю дорогу.
Выкинул её он только когда выходили.
Опять ехали долго. Долго до того, как я уснула.
Проснулась — машина шла в подъём. Подъём был длинный, машина выла.
За окном стояли горы. Слоями, слой бледнее слоя.
Я спросила: приехали?
Записывающий сказал: скоро.
Приехали перед темнотой.
Двор. Ряд одноэтажных изб. На стене — намалёванные знаки, половина осыпалась.
Оставшуюся половину я не знала.
Во дворе стояло дерево. По стволу была прибита проволока.
На проволоке висела тряпка для пола, промёрзшая колом.
В избе горела жёлтая лампа. Выключатель был на верёвочке.
Дёрнешь — выйдет звук. Отзвучит — только тогда загорится.
Сплошные нары. Одеяла были сырые. Я подтянула одеяло к носу и понюхала.
За дверью два крюка. Один кривой.
Окно было затянуто плёнкой. Плёнка порвалась, дыру заклеили бумагой.
Варила женщина. Она велела звать её варившей.
Она спросила: сколько ребят.
Записывающий сказал: четверо.
Она сказала: на четверых — два котла.
На столе в избе стоял ящик. Деревянный, с ручками-кнопками.
Я протянула руку покрутить.
В очках сказал: не трогай.
Я убрала руку.
Потом в избе никого не было. Я повернула.
Звука не было.
Я повернула ещё. До упора.
Опять не было.
Я вернула кнопки как стояли.
За ужином я спросила варившую: этот ящик звучит?
Она сказала: звучит.
Я спросила: чего ж я не слышу.
Она сказала: здесь не ловит.
Я спросила: а где ловит.
Она сказала: в посёлке.
Больше я не спрашивала.
Через два дня я спросила снова: чего здесь не звучит.
Она сказала: сломался.
Я спросила: когда сломался.
Она сказала: полгода как.
Она сказала: чинить никто не приходил.
Больше я не спрашивала.
На ужин была болтушка, по миске. Миски грубый фарфор, с щербиной.
Солёно. Я выпила две миски воды.
Ван Чаошэн выпил три. Сказал, что он солёный.
Варившая сказала: тише пейте, ночью будете вставать.
Он всё пил.
С посудой мы справлялись сами. Воду черпали из кадки, вода жгла холодом.
Мальчик не справился, уронил миску.
Миска не разбилась. Под ногами была земля.
Варившая сказала: ничего. Подняла, обтёрла ладонью.
Перед сном я повесила телогрейку на крюк. Повесила на кривой.
Телогрейка съехала раз. Я навесила снова.
Записывающий курил у двери. Докурив, раздавил окурок.
Он сказал: спите, завтра рано.
Я спросила: а ты.
Он сказал: я после.
Он сел на порог, положил сумку на колени.
Я легла — он всё сидел.
После ужина в очках позвал нас в избу.
Спрашивал по одному.
Он спросил Ван Чаошэна: есть?
Ван Чаошэн сказал: есть.
Он спросил мальчика: а у тебя?
Мальчик сказал: нету.
Он спросил меня: а у тебя?
Я сказала: нету.
Он писал в тетради. Дописав, спросил: сколько дней?
Я сказала: сегодня первый.
Он закрыл тетрадь.
Ван Чаошэн сказал: я сказал «есть» — чего ж ты не пишешь.
В очках сказал: писал.
Ван Чаошэн сказал: я видел — ты не писал.
В очках сказал: писал.
Ван Чаошэн умолк. Он сел обратно и спрятал руки в карманы.
Ночью мы спали вчетвером на нарах.
Лампу погасили — в избе стало темно.
Мальчик захотел к матери. Он заплакал вполголоса.
Ван Чаошэн сказал: чего плакать.
Он перестал.
Я лежала и слушала.
В избе были другие звуки. Кто-то ворочался. Кто-то скрипел зубами.
Варившая кашляла в соседней комнате.
Того звука не было.
Я послушала немного.
Не было ничего.
Я уснула.
В ту ночь мне приснился сон.
Мне приснилось, что наступило утро. Мне приснилась кухня: снимают паровую корзину.
В корзине белые булки, идёт пар.
Мне приснилось, что Ван Чаошэн отломил мне половину.
Он сказал: сегодня без солений.
Я встала утром. Встала к двери кухни.
Варившая подняла корзину.
Были белые булки. Шёл пар.
Ван Чаошэн отломил мне половину.
Он сказал: сегодня без солений.
Я откусила.
Я не сказала ничего.
Я доела булку и пошла полоскать рот. Вода была ледяная.
Я сказала Ван Чаошэну, что видела сон.
Я сказала: мне ночью приснилось.
Он спросил: что приснилось.
Я сказала: приснилось сегодня.
Он сказал: приснилось, что сегодня будут булки.
Я сказала: мм.
Он сказал: это не сон какой.
Он доел булку. Он облизывал пальцы.
Днём делать было нечего. Мы гоняли по двору.
На руке у меня лопнула кожа. Трещина у большого пальца, раскрытая.
Варившая увидала, выковыряла с печи крупинку жира, натёрла мне.
Жир был топлёный, холодный, скользкий.
Она сказала: не лизать.
Я сказала: не буду.
Она велела мне чистить лук. Я начистила две штуки — глаза разъело.
Я вышла стоять на ветер. На ветру проходило.
Ван Чаошэн скакал по классикам. Классики он чертил сам, кирпичом.
Варившая не пускала на кухню. Она говорила: горячо.
Во дворе ходили куры. Куры рыли землю. Вырыли яму.
Ван Чаошэн гнал кур. Кура взлетела на стену.
Варившая его ругала. Он не слушался.
Было холодно. Пальцы закоченели, не сгибались назад.
Ван Чаошэн затолкал мою руку себе под мышку.
Он сказал: грей.
Немного погрела — рука зачесалась.
Я вытащила руку.
Отхожее место стояло за двором. Идти — далековато.
Ночью я боялась идти. Я терпела.
Пошла только утром второго дня.
На дороге лежал иней. Наступишь — хрустнет.
Когда вышло солнце, у стены грелись старики.
Они глядели на нас. Спросили: вы чьи.
Ван Чаошэн сказал: с фабрики.
Они сказали: с фабрики — чего приехали.
Я сказала: жить.
Больше они не спрашивали.
После завтрака в очках снова позвал нас в избу.
Спрашивал по одному.
Он спросил меня: есть?
Я сказала: нету.
Он спросил: сколько дней?
Я сказала: два.
Он писал.
Один раз в очках спросил меня: оно говорило тебе «ты»?
Я спросила: чего.
Он сказал: ну «ты».
Я сказала: нету.
Он сказал: запомни. Будет — скажи.
Я сказала: а-а.
Я не знала, чего ему это запоминать.
Ван Чаошэн вытащил из-под циновки кана железную пластинку. Сказал: с пружины.
Он затолкал её в чулок.
Я спросила: не колется?
Он сказал: колется.
Всё равно носил.
Он спросил Ван Чаошэна: а у тебя?
Ван Чаошэн сказал: есть.
Он и слова подавал. Подавал: свет. Идёт. Восток.
Записывающий записывал.
Мальчик сказал: врёшь.
Ван Чаошэн сказал: я слышал.
Мальчик сказал: здесь ничего нет.
Ван Чаошэн сказал: слышал — значит, слышал.
Записывающий сказал: подавайте своё.
Мальчик замолчал.
В очках сказал: и то, что не подаётся, записывать.
Я спросила: записывать что.
Он сказал: записывать «нету».
Я спросила: и «нету» — это тоже запись?
Он сказал: запись.
Он сказал: кто не подал — пусть напишет, чего не подал.
Записывающий и написал. Написал строку.
Первый знак я не знала. Спросила: это что.
Он сказал: не сообщено.
Я спросила: что такое «не сообщено».
Он сказал: то, что не подала.
На третий день мальчик захотел домой.
Он не ел. Сидел на пороге с подушкой.
Записывающий присел перед ним на корточки: ещё два дня.
Тот сказал: не хочу.
Записывающий сказал: ещё два дня — и домой.
Он всё держал подушку.
Потом он съел полмиски.
Ночью он плакал ещё раз. В этот раз без голоса.
Я слышала, как он глотал воздух.
Утром он сказал мне: я немножко слышал.
Я спросила: слышал что.
Он сказал: не знаю. Просто немножко.
Я спросила: чего ж не подал.
Он сказал: я не посмел.
Он так и не подал.
Я раскладывала на подоконнике камешки.
По одному в день.
Разложила три, в ряд.
Ветром один скатило.
Я подняла и поставила снова.
Вторую ночь я ждала.
Я лежала неподвижно. Я закрыла глаза.
Я ждала его.
Он не пришёл.
Сна с булками у меня не вышло.
Утром на подоконнике стояло те же три камешка.
В третью ночь сон снова пришёл.
Мне приснилось, что во дворе кто-то кричит.
Кричал он: машина идёт!
На другой день крик был взаправду.
Кричали то же: машина идёт!
Я выбежала. У ворот стояла машина.
Машина везла уголь. Уголь был чёрный, горой, с верхом.
Варившая сказала: это за углём.
Я сказала: а-а.
А я всё равно думала: та машина.
После полудня взрослые говорили в избе.
Дверь была закрыта. Голоса давленые.
Я присела под окном и слушала.
Я услышала: не выдумали они.
И услышала: а объяснить всё равно нельзя.
Дальше разобрать не вышло.
Ван Чаошэн подделся тоже. Он приложил ухо к двери.
Варившая увидала. Сказала: а ну пошла!
Мы ушли.
Уезжали утром четвёртого дня.
Варившая дала каждому по булке.
Она сказала: возьми, на дорогу.
Булки были горячие. Я затолкала за пазуху.
Сумка у записывающего была полнее, чем на приезде.
Он нёс её на груди и всю дорогу не выпускал.
Ван Чаошэн спросил: у него в сумке что.
Я сказала: тетради.
Он сказал: не одни тетради.
Я спросила: а ещё что.
Он сказал: я и сам не знаю.
Он вытягивал шею глядеть назад. Записывающий повернул сумку другой стороной.
Ван Чаошэн втянул голову.
В машине Ван Чаошэн сказал, что все эти дни у него были.
Я сказала: врёшь.
Он сказал: я слышал.
Я сказала: здесь ничего нет.
Он сказал: здесь нет — а оно всё равно есть.
Я спросила: где.
Он сказал: не знаю. А оно есть.
Больше я не говорила.
Мальчик на машине спал. Он всё держал подушку.
Подушка была испачкана на одном месте. Там, где его стошнило.
Он держал и во сне.
Я посмотрела немного. Я тоже уснула.
Проснулась — машина входила в посёлок. В посёлке горели фонари, жёлтые, ряд за рядом.
К фабричным воротам подъехали в полной темноте.
Из двух воротных фонарей один не горел.
Под вторым бились мотыльки, бились с треском.
Приехала.
Мать во дворе снимала бельё.
Она увидела меня и поставила таз.
Она спросила: где была.
Я сказала: в горах.
Она спросила: в горах — чего.
Я сказала: жила.
Она спросила: чего же жила.
Я сказала: не знаю.
Больше она не спрашивала. Она приняла портфель.
Она запустила руку и достала карандашный огрызок.
Она спросила: это что.
Я сказала: карандаш.
Она спросила: из конторы?
Я сказала: мм.
Она поставила огрызок на подоконник.
Она спросила: а в горах что.
Я сказала: радио нет.
Она сказала: зато тихо.
Она понесла бельё в избу. Каждую вещь она встряхивала и складывала стопой на кану.
Она спросила: чего это ты.
Я сказала: ничего.
Она сказала: на вид — не то.
Я сказала: ничего.
Она ушла в избу.
В ту ночь я легла.
За окном шёл звук. Это было радио, уже отзвучавшее.
Я послушала немного.
Оно осталось.
Такое же, как до отъезда.
Я никому не сказала.
Лямка у портфеля снова разошлась.
Мать взяла иглу и прошила два стежка.
Она сказала: не таскай камней.
Я сказала: не таскала.
Она сказала: не таскала — чего ж такая тяжёлая.
Я не сказала ничего.
Наутро я сходила в контору, за тетрадями.
Записывающий отдал мне мои.
Он сказал: теперь держите сами.
Я спросила: не отбираете?
Он сказал: теперь не отбираю.
Я развернула свою тетрадь. Всё номер тридцать шесть.
Тридцать седьмой по-прежнему пустой.
Я сосчитала. За тридцать седьмым — тридцать восьмой.
Я закрыла тетрадь и зажала под мышкой.
После полудня я снова пришла в контору.
Мастер Цяо чинил рупор. Паяльник он положил на подоконник.
Он сказал: приехала.
Я сказала: приехала.
Он спросил: в горах холодно?
Я сказала: холодно.
Он сказал: холодно — так и надо.
Я не поняла, что тут правильного.
Записывающий листал тетради. Он развернул на дне отъезда.
В избе было холодно. Он держал руку в рукаве и вынимал только писать.
Вынутая рука была красная. Написав — обратно в рукав.
Он спросил: сколько дней.
Я сказала: четыре.
Он писал. Дописав, спросил: ни у кого?
Я сказала: ни у кого.
Ван Чаошэн сказал: у меня есть.
Записывающий сказал: погоди.
Он развернул тетрадь на задних страницах и написал что-то.
Дописав, сказал: начали.
Ван Чаошэн подавал. Подал шесть: свет. Жмёт. Идёт. Восток. Вниз. Устоялось.
Я ждала.
Я ждала долго. Долго до того, как Ван Чаошэн вынул карандашный огрызок изо рта.
Я сказала: оно говорит — ты ещё не поставила.
Рука записывающего остановилась.
Он спросил: «ты»?
Я сказала: мм.
Он спросил: а кому же.
Я сказала: не знаю.
Он спросил: прежде оно говорило «ты»?
Я сказала: нет.
Он писал. Дописав, прочёл вслух.
Он прочёл: оно говорит — ты ещё не поставила.
Прочитав, он помолчал.
Он вывел рядом с той строкой два знака. Мелких, мне незнакомых.
Я спросила: чего написал.
Он сказал: тебя не касается.
Он отложил ручку. Сказал: на сегодня всё.
Через два дня была пятница. Он опять сшил стопку.
Шилом три дырки; прежде чем проколоть, он прижимал бумагу, и оставался след.
Сшив, он не спросил, сошлось ли. Прямо положил тетради в ящик.
За дверью Ван Чаошэн спросил: а кому оно говорит.
Я сказала: не знаю.
Он сказал: раз сказало «ты» — оно тебе и говорит.
Я сказала: у меня там нет имени.
Он спросил: тогда кому же.
Я сказала: не знаю.
Он сказал «а-а». Он достал шарик и покатал по ступеньке.
Шарик скатился со ступеньки. Он сбежал подбирать.
Подняв, он обтёр его о рукав. Обтёр — и сказал: оно всё равно есть.
Я сказала: и в те дни ты говорил «есть».
Он сказал: есть — значит, есть.
Я спросила: а что ты говорил.
Он сказал: я говорил то, что слышал.
Больше он не говорил. Он убрал шарик в карман.
Мастер Цяо курил у двери. Сперва кашлянул.
Он спросил: отчитались?
Я сказала: отчитались.
Он сказал: домой ступай. Темнеет.
Ночью я вставала пить.
На окне был иней. Белый слой.
Я провела по нему ногтем знак.
Знак был: ты.
Провела — иней подтаял, знак стал толще.
Он потёк вниз. Потёк одной дорожкой.
Я стёрла рукавом.
Утром я пошла глядеть стекло.
На стекле не было ничего.
Я провела пальцем.
Палец стал мокрый.