> Линия: B ｜ Фокус: первое лицо, детство Линь Ваньчжао, прошедшее время ｜ Время: осень года регистрации, после начала учебного года ｜ Место: посёлок при ткацкой фабрике, восточный конец первого этажа конторы, радиоузел
После начала учёбы дни укоротились. В полпятого уже темнеет. Когда в полшестого радио читает сводку погоды, во дворе лица уже не разобрать.
Отчитка в том же месте. Мастер Цяо высвободил тот полстол ещё на ширину — до размеров двух портфелей.
Он не спрашивает, что мы подаём. Паяльник он передвинул к подоконнику и сказал: железную подставку не трогайте, горячая.
Последних двух уроков я не сижу. Классная не спрашивает: рисует в журнале кружок, а кружок — после моего имени.
Я спросила, чего она рисует. Она сказала: для красоты.
Я сказала: тогда я не прихожу каждый день.
Она сказала: не придёшь каждый день — буду рисовать каждый день.
Мне нечего стало сказать.
Перед объявлением мастер Цяо сперва кашляет. Докашляв — жмёт рубильник. Кашель у него громче объявления.
Во дворе говорят: кашель слышим — жди дела.
Однажды он велел нам не бегать в комнате. Мы не бегали. Всё равно сказал.
Он сказал: вы вдвоём шумнее целого класса.
Ван Чаошэн сказал: это я один шумный.
Мастер Цяо его не удостоил.
Эрья перестала ходить. Её мать во дворе говорила: у неё голова тупая, подать не может, пусть не ходит.
Эрья прыгала во дворе через резинку. Один конец резинки привязан к дереву, другой она держит сама.
Однажды я проходила — она крикнула: эй.
Я не остановилась. Обернулась на миг. Она снова натянула резинку и продолжала прыгать.
Через несколько дней она перегородила мне дорогу во дворе. Спросила: что вы в конторе делаете?
Я сказала: отчитку.
Она сказала: какую отчитку?
Я сказала: числа.
Она сказала: а-а. Натянула резинку мне на запястье: подержи за меня.
Я подержала немного.
Пару из нас составили в начале октября. В тот день были оба.
Я подала первой. Подала два. Он за мной — подал шесть.
Записывающий дописал, поднял голову, посмотрел на меня, потом на него.
Он сказал: подавайте вдвоём.
Я спросила: как это — вдвоём?
Он сказал: он выдаёт слова, а ты говоришь, что между словами.
Ван Чаошэн спросил: что между?
Записывающий сказал: тебя не касается. Ты просто выдавай.
Он отложил ручку и сказал: начали.
Ван Чаошэн раскрыл рот и подал. Подавал быстро, одно за другим: свет. Идёт. Жмёт. Восток.
Я дождалась, пока он кончит.
Я сказала: оно говорит — на востоке идёт светлое.
Записывающий писал.
Ван Чаошэн сказал: я не говорил «на востоке».
Я сказала: ты сказал «восток».
Он сказал: я сказал «восток», а не «на востоке».
Записывающий сказал: подавайте дальше.
Правила установились в те два дня. Не подсказывать друг другу; не оборачиваться с вопросом; не вставлять не услышанное; что не сходится — выбрасывать.
Записывающий сказал: за выброшенное не накажем. За вставленное — накажем.
Ван Чаошэн спросил: как накажете?
Записывающий сказал: в этот день не подаёшь вовсе.
Ван Чаошэн перестал спрашивать.
Однажды он подал пять: Север. Идёт. Медленно. Вниз. Свет.
Я сказала: оно говорит — на севере идущий, медленно, свет вниз.
Записывающий писал. Записав, спросил: что такое «свет вниз»?
Я сказала: не знаю.
Он сказал: следующая.
Однажды он подал девять. Те девять толкались у меня во рту, никто ни к кому не льнул.
Я сказала: не сходится.
Он сказал: подожди ещё.
Я ждала долго. Долго до того, как мастер Цяо отложил паяльник.
Я сказала: не сходится.
Он закрыл тетрадь и сказал: на сегодня всё.
В пятницу он по-прежнему сшивал стопку. Шилом — три дырки; прежде чем проколоть, прижимал бумагу так, что оставался след.
Сшив, спрашивал: за неделю всё сошлось?
Ван Чаошэн сказал: сошлось.
Я сказала: не сошлось.
Записывающий посмотрел на меня.
Я сказала: одного дня числа я не помню.
Он сказал: так и пиши — «не помню».
И он вправду вписал в ту графу три знака: «не помню».
Первую неделю не сходилось.
Он подавал слишком много. Однажды подал одиннадцать. Я поймала четыре.
Остальные семь он подал заново, ещё громче. Мастер Цяо постучал в окно снаружи.
Я сказала: слишком много.
Он сказал: услышал — обязан подать.
Я сказала: не сходится.
Он сказал: не сходится у тебя — твоя забота.
Я сказала: тогда выбрасываем.
Он сказал: с какой стати выбрасывать мои слова?
Я сказала: не сходится.
Он умолк. Вынул карандашный огрызок изо рта и прижал в ладони.
Однажды записывающий велел ему потише. В тот день в комнате были посторонние.
Он подавал сдавленным голосом. Одну подачу сдал давлением — и застрял.
Он сказал: не выходит.
Записывающий спросил: отчего?
Он сказал: уменьшу — и нет его.
Записывающий сказал: тогда громче.
И он сделал громче. Сделал громче — все в комнате на него глядят. Он на них не глядит.
Однажды он спросил: как ты думаешь, мы с тобой — это что такое?
Я сказала: не знаю.
Он сказал: как ткань ткать.
Я спросила: что?
Он сказал: мать говорит, из одной нитки ткани не бывает. Основа — нитка, уток — нитка, вот тогда бывает.
Я спросила: кто основа?
Он сказал: я основа.
Я сказала: тогда я уток.
Он сказал: уток так уток.
Его мать в ткацком цехе, в три смены. Отец в котельной. В их доме говорить приходилось крича: станки гремят под боком.
Он говорил, что голос ему натренирован с малолетства. Я не верила. Он говорил: не веришь — приходи домой слушать.
Я не пошла.
Их дом стоял тем рядом, что за котельной. Он говорил: стены в доме тёплые, зимой мать ставит квашню подходить у стены.
Я сказала: у вас, значит, тепло.
Он сказал: тепло-то тепло, да шумно.
Я сказала: шумно — а ты спишь?
Он сказал: сплю. Мать крикнет — сразу проснусь.
Мать спросила: кто тот, что подаёт с тобой?
Я сказала: Ван Чаошэн.
Она сказала: голос у него громкий.
Я сказала: мм.
Она сказала: его мать в ткацком цехе.
Я сказала: мм.
Она сказала: вы вдвоём у них дома не орите.
Я сказала: мм.
Больше она не говорила. Раскрыла вязальную тетрадку, закрыла — не написала.
Однажды я его учила. Сказала: не выпрыгивай по одному, положи два вместе и попробуй.
Он положил два вместе. Мучился долго, лицо покраснело.
Он сказал: не выходит.
Я спросила: как это не выходит?
Он сказал: сложу вместе — выходит моя речь.
Я спросила: твоя речь — разве нельзя?
Он сказал: моя речь не в счёт.
Я спросила: а моя в счёт?
Он сказал: твою речь он записывает.
Я сказала: а-а.
Через несколько дней записывающий сменил запись. На листе вертикальная черта: слева — что подал Ван Чаошэн, справа — что сошлось у меня.
Он сказал: так видно, какое слово не вошло.
Ван Чаошэн спросил: сколько моих слов вошло?
Записывающий сказал: из пяти вошло три.
Ван Чаошэн сказал: а те два?
Записывающий сказал: не вошли.
Ван Чаошэн замолчал.
Однажды он подал слово, которого я не слышала.
Я ждала, что оно уляжется само. Оно не улеглось.
Я сказала: этого я не знаю.
Он сказал: я тоже не знаю. Слышал — не знаю, что.
Записывающий сказал: так и подай «не знаю».
Он спросил: и «не знаю» записывать?
Записывающий сказал: записывать.
И он подал: не знаю.
И записывающий вправду записал в тетрадь.
Однажды записывающий велел нам встать врозь: меня — за дверь, Ван Чаошэна — внутрь, подавать через деревянную дверь.
Дверь была закрыта; на створке зарубцевался заплатанный шрам, выступал над доской чуть выше соседнего дерева.
Он подавал внутри: свет. Жмёт. Идёт. Север.
Я говорила снаружи: оно говорит — на севере лежит давящее, идёт к свету.
Записывающий отодвинул дверь. Посмотрел на меня, потом на Ван Чаошэна.
Он сказал: ещё раз.
В тот день в тетради легла строка; я не разобрала, что в ней написано. Дописав, он закрыл тетрадь.
Однажды записывающий сказал: поменяйтесь, попробуем.
Я подавала слова: жмёт. Восток. Устоялось.
Ван Чаошэн ждал долго. Он сказал: оно говорит — на востоке давящее.
Записывающий сказал: а «устоялось»?
Ван Чаошэн сказал: «устоялось» не подхватывается.
Записывающий спросил: отчего не подхватывается?
Ван Чаошэн сказал: не знаю, где оно устоялось.
Он швырнул карандашный огрызок на стол. Огрызок отскочил и укатился к ногам мастера Цяо. Мастер Цяо поднял, сдул пыль и вернул ему.
Моя синяя тетрадь всё на тридцать шесть. Тридцать седьмой номер пустует.
Однажды Ван Чаошэн придвинулся и увидел. Спросил: чего этот номер пустует?
Я сказала: не вспомнилось.
Он сказал: тогда пока пусть пустует.
Я сказала: мм.
Он сказал: пустому некрасиво.
Я сказала: некрасиво — всё равно пусть пустует.
Он сказал: а-а — и вернулся к своей тетради. Его тетрадь дошла до сорок шестого; знаки толкутся вместе, иные выпирают за клетку.
Записывающий сказал однажды: запишешь одно — номер и убавился. До пятидесяти; дальше знаков нет.
Ван Чаошэн спросил: а дальше без знаков — что тогда?
Записывающий сказал: напечатают потом.
Эту фразу я запомнила на многие годы.
Однажды мать прочла мне слова из своей тетрадки. Прочла четыре, медленно.
Я ждала, что они сойдутся сами. Подождала — не сошлись.
Мать спросила: сошлись?
Я сказала: нет.
Она сказала: послушай ещё.
Она прочла снова. Опять не сошлись.
Я сказала: ты читаешь не то.
Она сказала: я записала то.
Я сказала: записанное меняется.
Она сказала: а-а, закрыла тетрадку и придавила корзинкой.
Сошлось под конец месяца.
В тот день он подал семь. Подав, замолчал.
Те семь слов постояли у меня во рту. Выстроились — и я сказала.
Я сказала: оно говорит — не хватает чуть-чуть. Чуть-чуть — и устоится.
Рука записывающего замерла на миг. Он писал. Записав, спросил: не хватает чуть-чуть — чего?
Я сказала: не знаю. Оно не сказало.
Он спросил: устоится — что устоится?
Я сказала: всё та же. Та, что ставит уже очень давно.
Он больше не спрашивал. Отложил ручку и сказал: довольно.
За дверью ладони у меня были в поту. Я вытерла их дважды о брюки.
Ван Чаошэн спросил: что с твоими руками?
Я сказала: ничего.
Он сказал: у тебя сошлось.
Я сказала: мм.
Он сказал: я ведь тоже ничего не сделал.
Я сказала: мм.
Он вскинул портфель на плечо, сделал два шага, обернулся — я всё стояла на месте. Он сказал: идём.
Он выудил из кармана две конфеты, фруктовые, твёрдые, по одной каждому.
Обёртка прилипла к конфетам, не ободрать дочиста. Свою он сунул в рот сразу — вместе с обёрткой.
Я сказала: бумага же.
Он сказал: не помешает.
Конфета растаяла во рту, я раскусила её. Крошки прилипли к нижним зубам и держались до вечера.
Ван Чаошэн говорил, что его давно истаяла, вместе с обёрткой истаяла. Он говорил: истаяла — и не давит.
Такого ему не недоставало. В кармане у него всегда что-то водилось: шарики, жестянки, обломок мела. Тот обломок мела он отдал записывающему.
Записывающий сказал: у меня свой есть.
Он сказал: за слова тоже можно выменивать вещи.
Я спросила: на что менять?
Он сказал: в прошлый раз я выменял у двора за рекой три шарика.
Я сказала: кому нужны твои слова?
Он сказал: им нужны.
Я спросила: а им на что?
Он сказал: не знаю. Говорят, записывать — красиво.
Я сказала: а-а.
В ту пору он всё заводил про «прежний набор».
Он сказал: прежний набор перестал приходить.
Я спросила: куда делись?
Он сказал: не знаю. Перестали приходить — значит, выросли.
Я спросила: вырастешь — и не приходишь?
Он сказал: мать сказала. Мать сказала: вырастешь — поумнеешь.
Я спросила: поумнеешь — это перестать приходить?
Он сказал: я тоже не знаю.
День, когда всё случилось, был пасмурным. Сыпался мелкий дождь, несильный, — падал в эмалированную кружку за окном, круг за кругом.
Мы пришли рано, в комнате никого, дверь настежь.
Ван Чаошэн сидел на столе, болтал ногами, каблуки стучали о ножку, раз за разом.
Он сказал: я слышал одну историю.
Я спросила: какую?
Он сказал: про прежний набор.
Я спросила: какой ещё прежний набор?
Он сказал: тот, что старше нас. Один, в самый день двенадцатилетья, запер себя в комнате вещания.
Я спросила: зачем заперся?
Он сказал: записывать.
Я спросила: записывать что?
Он сказал: себя. Записывать, пока не перестанет понимать.
Я спросила: записалось?
Он сказал: мастер Цяо говорит — не записывается.
Я сказала: а он всё равно записывался?
Он сказал: он всё равно хотел записываться.
Я спросила: а где он теперь?
Ван Чаошэн приоткрыл рот.
Дверь отворилась.
Вошёл тот человек в тёмном пиджаке. В руке — бумажный пакет; дошёл до стола и опустил пакет.
Он взглянул на нас. Сказал: подавайте своё.
И Ван Чаошэн подал. Подал: свет. Идёт. Жмёт. Восток.
Я подхватила: оно говорит — на востоке идёт светлое.
Человек выслушал и кивнул. Взял бумажный пакет и ушёл.
Подошвы у него мягкие: отойдёт — и не слышно.
Ван Чаошэн больше не продолжал. И я не спросила.
Доподав, мы собрали тетради и вышли. Дождь кончился. По земле — лужи пятнами; наступишь — из-под ноги идёт грязь.
Дошли до котельной; я спросила: что ты хотел сказать только что?
Он спросил: что — хотел?
Я сказала: ты рот раскрыл.
Он сказал: забыл.
Обувь у него промокла, шаг — и хлюп. Раз молчал, я и не спрашивала больше.
Однажды я одна обошла радиоузел сзади. И заднее окно высоко.
Я поднялась на носки. Рука пошла вверх, кончики пальцев дотянулись до края подоконника — выше не дотянуться.
На подоконнике пыль. Провела ладонью — на пальцах чёрная полоса.
Внутри шевелилось: мастер Цяо двигал что-то. Я послушала немного — ничего не разобрать.
Я опустила руку.
В тот вечер я сосчитала.
Мне семь. До двенадцати — пять лет.
Сколько это дней, я не смогла сосчитать. На обороте синей тетради я провела пять чёрточек.
Пятая чёрточка вышла кривая. Я стёрла её и провела заново.
Мать вошла забирать бельё. Увидела тетрадь и спросила: что рисуешь?
Я сказала: считаю.
Она спросила: что считаешь?
Я сказала: дни.
Она сказала: мм, и пошла за своей вязальной тетрадкой. Больше не спрашивала.
Той ночью я проснулась раз. В комнате темно, радио давно замолчало. Я лежала и слушала.
Не было ничего. Подтянула одеяло повыше и уснула снова.
Один взрослый во дворе спросил нас: каждый день бегаете в контору — что, в начальство вышли?
Ван Чаошэн сказал: вышли.
Я сказала: не вышли.
Тот усмехнулся и сказал: примерно так.
Что значит «примерно так», я не поняла.
Однажды записывающий спросил: на сколько фраз сошлось за неделю?
Я сказала: на три.
Он спросил: помнишь точно?
Я сказала: помню точно.
Он полистал тетрадь, сосчитал. Сказал: три.
Он закрыл тетрадь и сказал: ладно.
Зачем он сказал «ладно», я не знаю.
На другой день мы подавали по-прежнему вдвоём. Он выпрыгивал слова, я сводила.
Не сойдётся — заново. Заново трижды, а не сошлось — записывающий говорит: на сегодня всё.
После школы шли мимо радиоузла. Дверь закрыта; в проушину замка продета проволока, концы проволоки скручены в два оборота.
Окно высоко, внутри не видно. На подоконнике стоит эмалированная кружка, на дне чайный налёт.
Я постояла, поглядела.
Ван Чаошэн сказал: пойдём.
Я сказала: а-а.
Я сделала два шага. Он окликнул сзади.
Он сказал: если и ты пойдёшь запираться, я буду ждать снаружи.
Я спросила: ждать чего?
Он сказал: ждать, пока оно допишется.
Я сказала: а-а.
Я обернулась один раз. Он всё стоял там, портфель в руке, свисал.