> Линия: B ｜ Фокус: первое лицо, детство Линь Ваньчжао, прошедшее время ｜ Время: вокруг жатвы в год регистрации ｜ Место: посёлок при ткацкой фабрике, пункт записи, восточный конец первого этажа конторы
За несколько дней до жатвы ткацкие станки стояли две смены. На фабрике сказали: ремонт. Люди ушли в поле; во дворе остались старики и дети.
Радио выходило трижды в день. В полседьмого утра — музыка, в полдень — объявления, в семь вечера — сводка погоды.
В остальное время он оставался включённым, без голоса — только слой шороха.
Тот слой шороха я слушала с малолетства. Эрья говорила: машина устала. Я говорила: машина не устаёт. Она говорила: значит, сломана.
В те два дня, когда пшеницу свозили на ток, дворские дети ходили подбирать колоски. Горсть подберёшь — сдашь, в обмен дадут карандаш.
Эрья набрала три горсти и выменяла красный карандаш. Я не набрала ни одной. В те два дня я сидела в конторе.
Отец ушёл в поле. Вечером возвращался с грязью на обуви; грязь подсыхала и осыпалась, осыпалась кучкой у двери.
Мать, подметая, выгнала ту кучку за порог; с двух взмахов не вымела — присела и собрала руками.
Мать ходила в ночную смену. Днём спала в дальней комнате; занавеска была закрыта, по краям заколота двумя прищепками — чтоб ветер не отдёрнул.
Из школы я сперва домой: портфель на скамейку, полкружки холодной воды, потом снова в контору.
Отчитка шла в конторе, первый этаж, восточный конец, в комнате мастера Цяо. Он освободил нам полстола — мне и Ван Чаошэну.
Мастер Цяо нас не гнал. Он ставил паяльник на железную подставку, ткнёт в канифоль — и подымается белый дымок.
На его столе вечно громоздились мелочи: сопротивления, винтики, обломанный карандаш, эмалированная кружка.
Чайный налёт в кружке был толстый: допьёшь до дна — видно жёлтое кольцо. Он её не мыл: помоешь, говорил, вкус уходит.
Было у него своё слово. Он говорил: у шума в рупоре жизнь полная, звук пустой. Пустое место и принимает.
Говоря это, он на нас не смотрел — на свой паяльник.
Я не поняла. Ван Чаошэн спросил меня, что он такое говорит. Я не смогла сказать.
Ван Чаошэн сказал: может, рупор сломан.
Я сказала: рупор не сломан.
Он умолк. Подбросил портфель на плече и стоял, ждал меня.
Записывающий приходил в полчетвёртого. Он был не с фабрики.
На его руках была меловая пыль: белый слой по бокам пальцев и в перепонках, не отмывается.
Он носил канцелярский зажим, а в нём стопку бумаги; края бумаги сворачивались углами.
Бумагу он клал на тот полстола и прижимал угол зажимом. Подоконник был высокий, ветер шёл сверху, и бумага шевелилась без конца.
Он спросил меня: сколько раз сегодня?
Я сказала: пять.
Он спросил: чего?
Я сказала: жмёт.
Он спросил: насколько?
Я сказала: три.
Он записывал. Ручкой, сине-чёрной; бумага в тетради тонкая. Записав, поднимал тетрадь против окна — не просвечивает ли задняя сторона.
Он учил нас правилу: одно слово — одна подача, подряд не говорить; догадываться нельзя; догадка не считается.
Он сказал: догадка и услышанное — две разные вещи.
Я спросила: какие?
Он сказал: одна идёт в тетрадь, другая нет.
Какое-то время я каждый день отчитывала жмёт. Дней десять отчитала — надоело.
Я спросила записывающего: а другое можно?
Он сказал: что услышала, то и подавай.
Я сказала: каждый день одно и то же — жмёт.
Он сказал: каждый день жмёт — значит, каждый день и подавай жмёт.
Он перелистал тетрадь на две страницы назад и показал мне. На обеих страницах — жмёт. Он сказал: ты не одна.
Записав, он имел привычку: прочитывал мне ту строку вслух.
Читал: такого-то числа, пять раз, жмёт, три.
Я слушала. Ошибётся — я качаю головой, он стирает и пишет заново. Прочтёт верно — я не киваю, и он не ждёт.
Однажды я подала свет. Он спросил сверх: насколько светло?
Я сказала: два.
Он написал двойку. Спросил ещё: что больше — один или два?
Я сказала: два.
Он сказал: а три?
Я сказала: трёх не видела.
Во вторник было так же. В среду я подала три раза. В четверг — семь, из них четыре — жмёт.
В пятницу он приходил без тетради, со стопкой отдельных листов. Обстучал листы о край стола, выравнивая, — три раза стукнул.
Потом брал шило и прокалывал дырки. Три дырки, вдевал белую нитку, вязал узел и приплюскивал его.
Сшитую стопку он вкладывал к старым и сжимал канцелярским зажимом.
Он говорил: сколько раз вы вдвоём подали за неделю, я сложу дома.
Ван Чаошэн спросил: день, когда я подал девять, считать?
Записывающий сказал: считать.
Ван Чаошэн сказал: тогда у меня больше, чем у неё.
Записывающий его не удостоил. Откусывал кончик нитки, выплёвывал в ладонь, сжимал — выбрасывал только выйдя за дверь.
Слов Ван Чаошэн запоминал больше меня. В день мог подать шесть-семь. Подаст — забудет; на следующий день подаёт заново, и те же.
Я подавала меньше. Два-три в день. Зато я помню вчерашние.
Вчерашние с сегодняшними у меня сходятся. Как сходятся — не знаю; сходятся сами.
Однажды Ван Чаошэн подал идёт, и я подала идёт. Он подал «идёт», я — «идёт на восток».
Я сказала ему. Он не поверил.
Он сказал: идёт — значит, идёт.
Я сказала: не то.
Он сказал: скажи, куда оно идёт.
Я не смогла. Он засчитал мне проигрыш.
Подавая, Ван Чаошэн любил притопывать ногой. Топнет — бумага на столе подпрыгнет.
Записывающий сделал ему замечание трижды. На четвёртый раз не стал говорить и передвинул бумагу на дальний полстола.
Когда Ван Чаошэн топнул в четвёртый раз, бумага не подпрыгнула.
Он сам поглядел и перестал топать.
Моя синяя тетрадь дошла до номера тридцать шесть. Когда её выдали, в ней печатное шло до пятидесяти; с пятьдесят первого — номера без знаков, бумага пустая.
У Ван Чаошэна больше — он дошёл до сорок первого. Каждый день сваливал в тетрадь новые слова, писал криво, один знак на две клетки.
Однажды он спросил: чего ты не пишешь?
Я сказала: не могу написать.
Он сказал: услышала — и пиши.
Я сказала: иные и услышала, а написать не могу.
Он сказал: а-а — и больше не спрашивал. Свой карандашный огрызок он держал во рту; вокруг огрызка оброс след от зубов.
В нашем дворе был один постарше меня; в его тетради записи шли плотно. Однажды я видела: он вписал и то, чего не слышал, — две строки.
Потом он перестал приходить.
Отчего перестал — не знаю. И никто не сказал.
Подав, я шла домой, день ещё стоял. Дворские фонари зажигались за верёвочку: дёрни — загорится один; верёвка висела высоко, надо было подбежать вплотную.
Я доставала. Эрья не доставала — ей надо было тащить кирпич.
Потом я заметила: мои числа пошли на убыль.
Сперва три. Через неделю — снова три. Ещё через неделю — стало два.
Я спросила записывающего: может, я ослышалась?
Он сказал: не ослышалась — подавай два.
Я сказала: раньше было три.
Он сказал: раньше — это раньше.
И записал двойку.
Вечером я пересчитала числа в тетради. Три, три, три, два.
Ластиком я стёрла последнюю тройку — хотела переправить на двойку. После стирания бумага взъерошилась, и я не решилась писать.
Дома я сказала матери. Она месила тесто, руки в муке. Обмахнула руки о фартук — и только тогда взяла вязальную тетрадку.
Та тетрадка была для слов; у края — промасленное пятно, и на промасленном знаки пожелтели.
Она спросила: каких два?
Я сказала: жмёт.
Она писала. Писала медленно. Училась она всего два года, иные знаки ей доставались с раздумьем.
Написав, спросила: а вместе два этих — что значат?
Я сказала: не знаю.
Она сказала: не знаешь — всё равно пишем.
И отложила ручку.
Был тот день в среду. Помню, что в среду: после полудня уроков не было, и я пришла раньше.
Мастера Цяо не было; на столе остался паяльник, остывший, жало в чёрной корке.
Записывающий правил знаки в прошлой стопке, стирал ластиком — ластик навёл ворса.
Я подала, закрыла тетрадь, встала. Дошла до двери — и вернулась.
Я сказала: та сторона передаёт одну очень медленную вещь.
Ручка записывающего остановилась. Перо расплылось на бумаге маленьким пятном. Он не стёр.
Он сказал: повтори.
Я сказала: та сторона передаёт одну очень медленную вещь.
Он записывал. Писал медленно, знак за знаком. Записав, перечитал.
Он сказал: что значит «передаёт»?
Я сказала: оно само передаёт. Не нам передаёт.
Он сказал: очень медленная — насколько медленно?
Я не находила слова. Думала долго.
Я сказала: как миску на стопку мисок.
Он сказал: какая миска?
Я сказала: с плиты. Вымоют — и ставят одну на одну.
Поставишь — руку сразу не убираешь. Надо придержать. Устоялась — вот тогда и всё.
Он сказал: у кого она устоится — вот тогда и всё?
Я сказала: та вещь. Она всё ещё ставит. Ставит давно — и всё не устоится.
Он не понял. Я видела. Он положил ручку поперёк бумаги.
Он сказал: ты говоришь про то самое слово?
Я сказала: какое слово?
Он сказал: которое слово — самое тяжёлое. Ты сама знаешь?
Я сказала: знаю.
Он сказал: насколько тяжёлое?
Я не смогла сказать. Положила руку на край стола и надавила вниз.
Он взглянул на мою руку. Он сказал: довольно.
Он сказал: из сказанного тобой — то, самое тяжёлое. Повтори ещё раз.
Я сказала: хорошо.
Я открыла рот.
Вышло не то слово. Вышло свет.
Не то. Я слышала сама: не то.
Я сказала жмёт. Тоже не то.
Я сказала «ставлю». Я сказала «миска». Не то и не то.
Я закрыла рот, подождала немного и снова открыла.
Внутри была форма. Круглая, по краю чуть ворсистая, как обрывок нити. Она не выходила.
Он сказал: подумай ещё.
Я покачала головой.
Он сказал: вспомнишь завтра — тогда и скажешь.
Он писал в тетради. Написал «медленно», написал «миска».
Написав эти два, он помедлил и повёл третий — повёл до половины и остановился: одна левая половина.
Он надел колпачок на ручку.
Я спросила: а тот знак, дальше?
Он сказал: вспомнится — тогда и скажешь.
В самом конце той строки стояли два печатных мелких знака. Я их не знала.
Я спросила: а эти два — как читаются?
Он сказал: тебя не касается.
Я нащупала в портфеле синюю тетрадь, раскрыла на номере тридцать семь. Тридцать семь стоял пустой, ждал моей руки.
Держала ручку. Написать не могла.
Так и листала; полистав немного, закрыла тетрадь.
Он сказал: чего взрослые не спросили — о том не говорите.
Я сказала: я сказала.
Он сказал: в этот раз я записал. В другой — не надо.
Я спросила: почему?
Он сказал: своего внутрь не добавлять.
Я сказала: я ничего не добавляла.
Он не ответил. Закрыл тетрадь, заново захлопнул канцелярский зажим — на угол бумаги.
Я вышла. Ван Чаошэн сидел на ступеньке у двери, во рту — палочка от эскимо.
Он спросил: что ты такое сказала?
Я сказала: одну медленную вещь.
Он спросил: насколько медленную?
Я сказала: не сумею сказать.
Он сказал: а-а. Вынул палочку изо рта, поглядел и сунул обратно. Больше не спрашивал.
На другой день к полчетвёртого я пришла точно. Он спросил: сколько раз сегодня? Я сказала: четыре. Он спросил: чего? Я сказала: жмёт. Он записал.
Он не вспоминал вчерашнее. И я не вспоминала.
На третий день мне кое-что вспомнилось по дороге. Вспомнилась та форма — та, что во рту.
Едва войдя, я сказала: вспомнила.
Он поднял голову. Он ждал.
Я открыла рот.
Опять не вышло. Вышло «идёт».
На четвёртый день я попробовала снова. На пятый — снова. Потом перестала.
Говорить было бесполезно. Только задерживала его записи про других.
В те дни я подавала мало. Записывающий спросил: может, не слышишь?
Я сказала: слышу.
Он сказал: слышишь — подавай.
И я подавала. Выходило всё то же — жмёт.
Однажды я попробовала дома. Мать стояла у плиты спиной. Я приоткрыла рот — без голоса.
Мать спросила: что это ты бормочешь?
Я сказала: не бормочу.
Она сказала: а я слышу.
Я сказала: я ищу.
Она сказала: найдёшь — скажи мне.
Я сказала: мм.
Она не позвала, и я не нашла.
Однажды я попробовала в школе. Перемена, на плацу людно. Я встала у брусьев и попробовала раз.
Вышло — свет. Попробовала снова — жмёт. Ни то, ни то.
Однажды я попробовала против радио. Радио читало сводку погоды. Я дождалась конца и стала ждать, когда вернётся тот слой шороха.
Против того слоя шороха я открыла рот.
Не вышло.
Через неделю записывающий принёс машину. Квадратную, чуть ниже эмалированной кружки.
Поставил на стол, велел говорить. Я говорила. Потом велел сказать то слово. Я приоткрыла рот.
Он отмотал и включил. Вышел один шорох.
Мастер Цяо рядом сказал: я ведь говорил — не записывает.
Записывающий убрал машину в сумку. Больше не доставал.
Через несколько дней он привёл человека.
На том был тёмный пиджак с четырьмя карманами; нижние два оттопыривались.
Он встал в дверях, не входя, сперва окинул взглядом бумагу на столе.
Мастер Цяо поднял глаза, глянул и молча подвинул паяльник вглубь.
Человек вошёл и встал возле меня. Он спросил: ты из семьи Линь?
Я сказала: да.
Он сказал: повтори то, что сказала тогда.
Я повторила. Начав с «та сторона передаёт одну очень медленную вещь» и дойдя до миски.
Дойдя до миски, я остановилась. Боялась, что он опять попросит то слово.
Он не попросил. Выслушал и помолчал.
Пока он молчал, в комнате никто не говорил. Паяльник мастера Цяо дымил на железной подставке.
Рука его легла на нижний карман и нажала. В кармане была квадратная вещь, твёрдая, оттопыривала ткань. Он держал руку и не вынимал.
Он сказал: записать.
Записывающий поставил в тетради маленький треугольник перед той строкой.
Уходя, человек сказал мне: как снова услышишь — наружу не говори, сначала ко мне.
Я сказала: я тебя не найду.
Он сказал: можно и к записывающему. Записывающий запишет — я увижу.
Я сказала: а-а.
Он ушёл. Шёл легко, подошвы были мягкие.
Мастер Цяо проводил его взглядом и сказал: этот раньше по радио диктором был.
Ван Чаошэн спросил: а что такое диктор?
Мастер Цяо сказал: это когда слова укладывают в коробку.
В тот вечер мать была дома. У неё была дневная смена. Она мыла посуду у плиты.
Вымыв одну, ставила на стопку. Поставив, рука не отпускала сразу: пауза — и отпускала.
Я стояла рядом и смотрела.
Она спросила: что сегодня сказала?
Я сказала: сказала.
Она вытерла руки о фартук и вынула из ящика вязальную тетрадку.
Промасленное пятно у края тетрадки стало чуть больше.
Она раскрыла на последней странице со знаками, перевернула ещё одну — пустая.
Она спросила: какое слово?
Я сказала: одно слово. Я забыла.
Она сказала: вспомнишь — тогда и скажешь.
Она написала. Написала «медленно». Следующая клетка осталась пустой.
Она закрыла тетрадку и придавила швейной корзинкой.
Наутро я сосчитала миски на стопке у плиты. Семь.
У верхней был скол, скол внизу. Воду держит, суп — течёт.
Потом я сказала ещё много слов, не сосчитать.
Того слова я больше не говорила. И когда перестала говорить — всё ещё не вспомнила.
Я сняла с вершины ту самую миску со сколом и поставила обратно.
Устоялась. Только тогда разжала руку.