Утверждение пришло на юлианскую дату 2465535, 3 июня 2038 года, в пятницу.
Новость раньше всех принесла телеметрическая строка Сяо Ма. Его строка одного дня — счёт, который он вёл больше трёх лет, — в тот вечер отросла на полстроки: наработка трёх двигателей без перемен, а в конце скобка, в скобке два слова: ждём утверждения. Через два часа вышло объявление рамки, четыреста слов; она прочла его дважды. Именованное голосование: двадцать один за, девять против, пять воздержались. Глубина по проекту глубокого удара — триста двадцать метров, ударников сорок четыре, срок плюс четыре года, бюджет плюс сорок процентов к утверждённой сумме. Последний абзац приложения излагал вывод процедурной комиссии о новом обстоятельстве: пять правок, затронутых материалами явки с повинной, пересчитаны тремя независимыми группами, все лежат внутри измерительной ошибки тех лет, на фактическую основу поправки не влияют. Списки трёх групп прилагались в конце; в третьей было двое, подписей она не узнала, в скобке стояло: частные заявители.
Аккаунт Матео той весной уже раз посерел; через полчаса после объявления он зажёгся. Он выставил одну строку: сваи — бить дальше. Назавтра аккаунт инженерного корпуса выложил новую таблицу окна, третью версию. Первые две она хранила: первая — с 2461152 по 2461162, вторая — с 2461882 по 2461892, с мелкой строкой о том, что первая версия отменена задержкой бюджета. Третья версия повернула ту же строку против себя: с 2461882 по 2461892 отменены изменением проекта; новое окно с 2466962 по 2466972, конец апреля 2042-го, одиннадцать дней. Одиннадцать дней оставляли на вывод первого калибровочного ударника; остальные сорок три шли за ним, а день падения последнего стоял в конце таблицы: 2042 год. От первой версии до этого дня один лист бумаги правил шестнадцатью годами. Те пять знаков в нижнем колонтитуле не изменились. «Настоящая таблица исполняется в срок». Она уложила все три таблицы рядом в 3t, имена файлов по версиям, и, закончив, глянула в каталог: черновик «плеча» был на том же уровне, две тысячи сорок один байт, метка времени остановилась на ночи семилетней давности. Она его не открыла.
В ночь утверждения переделалась страница обратного отсчёта — та, что держала вопрос «сколько метров осталось». Отсчёт сменился прямым счётом, заголовок сменился на «сколько лет осталось», от нового окна. Первый комментарий спрашивал: в день, когда счёт дойдёт до нуля, — это удержано или режут дальше. Ответа не было; через три дня вопрос ушёл на вторую страницу. В третьем квартале информационный отдел вернул вопрос об одобрении; «не удержать» стояло первым среди возражений, одобрение вернулось на двадцать шесть. Куда вернулось, говорили по-разному: кто — к трём годам назад, кто — к дням до утверждения проекта гравировки звёздного каталога; сам отдел не сказал.
На пятый день после утверждения в главном поясе зажглась первая новая партия, восемь штук. Инженерный корпус по обыкновению выложил картинку: восемь ярких точек, под каждой — дни с зажигания: ноль.
Фамилия Ху Ису всплыла ближе к концу той недели. Графа дежурного оператора в ежедневной телеметрии сменила руку: подпись была его, датой вступления стояло 1 июня. Без объяснений, без пересылок; с той поры в конце строки Сяо Ма стояла вторая подпись. Копию приказа о переводе прислали и ей; в графе научного руководителя под её фамилией стояла печать. Она ответила ему одним словом: получила. Он больше не ответил.
Полмесяца после утверждения её дни не отличались от прежних.
Таблица S шла строкой в день: дежурная очередь печатала, она сверяла, подписывала. Разница была в способе сверки. Прежде после глаз оставался один проход по плоской линии; теперь за глазами шла кость. Костный наушник лежал у распечаток, подключённый к терминалу; скрипт — те полтора десятка строк, что она написала сама: значение S умножить на тысячу и поставить частотой, строка — секунда. 370 герц, строка в секунду; все пять с лишним тысяч строк слушать — полтора часа, и она не слушала всё, брала по сотне строк из головы, хвоста и середины. Кость за левым ухом ещё узнавала этот тон. Правый сосцевидный отросток не пропускал: в день настройки врач говорил про снимок — тип пневматизации сосцевидного отростка, её сторона тупее; звук входит, формы не выходит. Она внесла и это в файл «как слушать», четвёртой строкой: правый отросток — входит, формы не выходит. Пятую строку она обдумывала два дня и написала: впредь основная сторона левая, правая запасная.
На совещаниях она больше не сидела в первом ряду. В первом ряду понимание по губам держалось на догадке, и догадка прибавлялась месяц от месяца. Она запросила субтитры в реальном времени: квадрат в правом нижнем углу проекции, задержка две секунды, хватало. Один раз субтитры замерли посреди совещания, и она слушала дальше от замершего экрана, прижав наушник: перепады высоты голосов она разбирала, кто говорит — разбирала, что говорят — не удерживала. Это она записала на обороте файла «как слушать»: высота различима, смысл неразличим. И поставила в конце скобку: подлежит проверке.
Врач с настройки дал ей камертон на 256 герц и велел проверяться раз в неделю самой: ударить, прижать к темени, слушать, куда тянет. По воскресеньям утром она делала это. Звук камертона шёл по черепу, шёл и останавливался слева. Левое ещё было. Слово «левое» она вносила в файл «как слушать», дату приписывала следом. Другие строки того файла она записывала как есть; только эта строка выходила из-под руки на полтакта медленнее.
Один раз она позвонила Лао Тану, наушник прижат к отростку. Лао Тан говорил три минуты; она приняла начало и конец, середина стала ступенями. Когда повесили трубку, Лао Тан прислал строку: и с замедлением ты всего не возьмёшь; впредь важное буду писать. Она ответила: хорошо. Пришла ещё строка: утверждение я читал; деньги ушли в сваи; оно того стоит.
У счётчика четвёртого пакета в колонтитуле стояли те же три столбца. Третий убывал по единице в день; в день, когда он ушёл в двузначные, она взяла билет до Шанхая.
Три дня в Шанхае, в гостинице кампуса.
Бумажное хранилище стояло в дальнем конце кампуса Тяньмы: ряд одноэтажных комнат, высокие потолки, восемнадцать градусов. Лу Вэймин ждал у двери; семьдесят два, шёл медленно, хватка в руках оставалась. За обоими ушами у него стояли слуховые аппараты, новые, на размер меньше её старого. Он показал на свои уши, потом на коробку костного наушника в её сумке и сказал: мы с вами теперь идём навстречу, с двух концов. Он подал ей хлопчатобумажные перчатки и карандаш, очинённый до тупого, и сказал: порядок прежний. Что пальцами не читается, обводите кружком. Не угадывайте.
Шанхайские бумажные записи она вела из Кашгара три года; тринадцать тысяч пятьсот девяносто было делом девятнадцати лет; потом вели молодые на станции, и последняя строка перед её приездом — тринадцать тысяч восемьсот семьдесят четыре. Оставалось восемьсот шестьдесят семь. Хуже всего в партии были клетки с растёком: чернила проходили с лица на оборот, клетка расплывалась пятном, сканер видел серое и числа не читал — приходилось возвращаться к бумаге. Таких клеток набралось семьдесят три; порядок приёмки для них установили восемнадцать лет назад. На эту поездку ей досталось одно: все семьдесят три пересверить по оригиналам.
Первая клетка заняла сорок минут. Документ-камера снимала лицо; лист лежал оборотом кверху на негатоскопе, и она давила по нему подушечками сквозь перчатку. Где чернила лежали густо, на обороте вставала едва заметная выпуклость — плашмя её не взять; надо было давить клетку за клеткой. Первый проход не дал ничего. Второй она замедлила: три секунды на клетку. Третий нащупал границу: левая половина клетки вздувалась, правая лежала плоско. На увеличенном лице левая половина была вертикальным штрихом цифры. Границу она обвела для молодого, ведшего запись; он снял серости со скана, и граница серостей легла на её подушечку, расхождение в полклетки.
На второй день она сделала девятнадцать клеток. Ладнее всех пошла одна из марта 1971-го: чернила прошли насквозь, на лице осталась половина цифры; она вынула вздутие левой половины с оборота, обвела, молодой наложил серую картинку — вышла шестёрка. Он вписал: сверено по обороту, номер 41. Она спросила, сколько клетка стояла. Он полистал журнал: три года и два месяца.
После обеда пришёл Лу Вэймин и сел напротив, глядя, как она работает. После третьей клетки он сказал: вы перенесли уши в руки. Она сказала: врач говорит то же. Он спросил, что ещё говорит врач. Она сказала: ухо — только один из путей. Лу Вэймин кивнул и не подхватил. Через некоторое время он сказал: бумага хороша. Бумага не глохнет. Он улыбался, говоря это, а улыбнувшись, добавил: бумага тоже немолода, полегче с ней. Своих клеток он не трогал. В партии лежали записи его двух звёзд 2017–2019 годов, и тех двух лет растёк был злее всего; оба тома он вынул, положил на угол стола и отдал молодому со сканером: на свои числа своя рука не поднимается, пусть машина.
Три клетки она обвела и не угадала. Чернила ушли в три слоя, разрешение подушечек не доставало; надо было ждать очереди на документ-камеру в следующем месяце и бить боковой свет с другого угла. Семьдесят три клетки: за три дня сделано пятьдесят восемь, три обведено; из оставшихся двенадцати девять просили бокового света, три Лу Вэймин признал сомнительными и пометил своей подписью. В утро отъезда она сняла копию журнала; оригиналы остались в шкафу, и ключ у шкафа был всё тот же, 2017 года. В графе сверки акта приёмки она расписалась; закончив, услышала от проводившего её до двери Лу Вэймина: в следующий раз доделаете двенадцать — и шкаф полон. Она сказала: хорошо. На этот раз она не сказала «как-нибудь потом».
На обратном поезде она внесла в файл «как слушать» всё, что за три дня вынули пальцы: отдельной главкой, заголовок в два слова: чтение пальцами. Последней строкой написала: разрешение подушечек — полклетки. И, откинувшись на спинку, уснула на перегон. Проснулась она на подходе к Сучжоу и смотрела на рисовые чеки: ту лёгкую вздутость она вынимала полдня. Вздутия на обороте бумаги, буквы на обороте бумаги. В этот раз данные легли на бумагу — написанными на её обороте, маленькими пятачками, ждущими подушечек пальцев. Фразу она прогнала в голове один раз и не внесла в файл.
В то же утро, до подписи в акте приёмки, Лу Вэймин спросил, когда четвёртый пакет. Она сказала: июль, около десятого. Он кивнул и сказал: когда выйдет тот тон — нажмите за меня одну секунду. Почему одну секунду, он не объяснил. Она не спросила.
Четвёртый пакет пришёл на юлианскую дату 2465573, 11 июля 2038 года, в понедельник, в три двенадцать ночи.
Она была в Кашгаре, в машинном зале. У пульта — всё тот же инженер Ма, при нём новичок, молодой, во втором ряду. Контрольные суммы сошли, разностные карты разложили; она встала на старое место и первой смотрела кромку борозды. Длина — двести десять метров, без перемен. Ширина 6,2, округлилась ещё на десятую. Излом на кромке был тупее, чем в прошлом пакете; ребро почти не осталось. Осадочные валы по сторонам сели до 0,2 метра; сядут ниже — и следующему пакету понадобится другая мера.
В графе глубины: один и восемь десятых метра.
Инженер Ма посчитал скорость от руки и, закончив, прочёл вслух: девять месяцев, обмелело на четыре десятых, в месяц ноль сорок четыре тысячных. Он выложил три числа подряд — 0,036, 0,039, 0,044 — и отложил перо. В комнате постояло несколько секунд тихо. Скорость всё поднималась, и подъём стал круче прошлого отрезка. Теория Урсулы была теми тремя листами прошлого года: глубина — единственная независимая переменная; чем мельче борозда, тем короче склон, тем круче градиент, тем выше скорость. Это число ложилось на продолжение её линии. В тот же день после обеда Браувер обновил строку в приложении к своей заявке: аналитическое решение для участка мельче двух метров даёт скорость 0,045 плюс-минус 0,01; измерено 0,044, внутри полосы. На этот раз он отчёт не снял. Крамер переслал строку и добавил одну фразу: в этот раз линия была проведена по кому-то другому.
Перед тем как разойтись, она вызвала скрипт ступеней, сняла с четвёртого пакета строку-заглушку и вписала 180. Вечером, вернувшись в кабинет, она пустила сперва первые три пакета — 340, 290, 220, — потом четвёртый. Когда 180 герц вошло через сосцевидный отросток, она закрыла глаза. Она помнила сказанное перед отъездом из Шанхая: когда выйдет этот тон, нажмите за меня одну секунду. Она придержала чуть дольше; эта секунда шла за двоих. Одной ночью в конце апреля она уже отводила этому, ещё не существовавшему тону, секунду молчания — отводила как экстраполяцию. Теперь экстраполяция стала измерением: угаданный тон был угадан. Четыре тона, пущенные подряд, шли вниз, ступень за ступенью. Она вымерила длительности и внесла их в файл «ступень»; под четвёртой ступенью провела пустую клетку пятой. Клетку она оставила без числа. Пятый пакет придёт в начале октября; по подъёму выходило: скорость подберётся к 0,05 с чем-то, за три месяца ещё на пятнадцать сотых мельче, глубина чуть больше метра шестидесяти, умножить на сто — сто шестьдесят с лишним герц. На полступени ниже 180. Рядом с клеткой она написала эти числа мелко, карандашом, прижала пальцем и не обводила жирнее.
Субботнее видео, юлианская дата 2465578, 16 июля.
В съёмной комнате в Шанхае у Чжоу Яо сменился фон: стену сушки заменила половина стеллажа инструментов, резцы висели рядом, по номерам. Она рассказала: доска мастера треснула в начале июля. Тот маленький перезаказ до трещины дал всего двадцать девять оттисков; мастер считал их при печати, и на двадцать девятом трещина в дереве дошла до резной линии — печатать перестали. Чжоу Яо сказала: он ничуть не расстроился; он сказал, что эта доска сама выбрала себе день. Двадцать девять, ни листом больше. В следующем месяце мастерская переходила к ней; мастер ехал домой и до отъезда додал заточку. Последний урок — самая маленькая круглая стамеска; её точили всю вторую половину дня.
Чжоу Янь набрала: четвёртый пакет пришёл, метр восемьдесят. Чжоу Яо сказала: точнее, чем вы угадали? Чжоу Янь набрала: угадали, ни одного числа мимо. Чжоу Яо сказала: ты теперь слушаешь числа быстрее, чем читаешь. Чжоу Янь помедлила и набрала: почти одинаково. Чжоу Яо поглядела в окно субтитров две секунды, усмехнулась и сказала: ты печатаешь всё быстрее.
Чжоу Янь набрала: закрытые глаза ещё режешь?
Чжоу Яо сказала: взяла три закрытоглазых заказа, до конца года. Она помолчала и подвинула камеру ближе. Она сказала: мама, я вырезала ещё одну, другую.
Она подняла лист к объективу. Чёрно-белое, ксилография, женское лицо в профиль, с открытыми глазами.
Чжоу Янь развернула окно субтитров на весь экран и смотрела долго. Закрытые глаза она смотрела семнадцать лет: Чжоу Яо резала их с подростковых лет до двадцати восьми, и линия века была всегда отпущена; отпущена, легла — и лицо уходило самому себе. Эта не была отпущена. Глаза открыты; у зрачка маленький круг оставленной бумаги; взгляд выходил из листа, вниз и влево, на место недалеко за рамой. Кто смотрел на лист и шёл вдоль взгляда, выходил на пустую стену.
Чжоу Янь набрала: с кого резала.
Чжоу Яо сказала: не спрашивай.
Чжоу Янь больше не спрашивала. Она спросила: у листа есть имя? Чжоу Яо сказала: лист не подписывают, подписывают доску. В правом нижнем углу этой доски её печать — первая, срезанная после того, как мастерская перешла к ней. Чжоу Янь набрала: куда его повесить.
Чжоу Яо сказала: к тебе в кабинет. Повесь повыше, на один уровень с твоей таблицей. Она убрала лист от объектива и сказала: вышлю на следующей неделе. Перед этим она добавила ещё: этот лист стоил четырёх испорченных досок. На первых четырёх глаза выходили мёртвыми; мастер сказал — мёртвое не в резце, мёртвое в том, куда она идёт: у человека с открытыми глазами должно быть место, куда идти; вырежи это место, и глаза оживут. На пятой она сдвинула оставленную бумагу на полклетки, и ожили.
Лист пришёл 20 июля. Гвоздь она вбила сама и повесила на тот уровень, рядом с распечатками таблицы S; отошла и дважды выверила по горизонтали.
Повесив, она села за стол и подняла глаза один раз. Взгляд женщины выходил за раму, вниз и влево, и падал на письменный стол. На столе лежали распечатки, терминал, карандаши и костный наушник — справа от распечаток, шнур смотан в два витка. Она прошла вдоль взгляда: точка падения — в полфута от наушника. Она посмотрела немного и не сдвинула ни наушник, ни лист.
Той ночью она сверила дневную таблицу S — строка 6 016, 0,37 — и расписалась. Три столбца в колонтитуле как прежде: строк за день, дней плоской линии, дней до пятого пакета. В третьем осталось восемьдесят одно. Дежурная очередь сменила поколение рук; эти три столбца ввело первое поколение само, никто не просил, и они не прерывались.
Потом она открыла файл «как слушать», переписала главку «чтение пальцами» начисто и внесла измеренные числа четвёртого пакета в «ступень». Закончив, взяла настольный календарь, пролистнула три месяца вперёд и обвела карандашом клетку 9 октября. Затем прижала наушник к левому отростку и с 340 — четыре тона, три раза подряд.
На третьем разе, когда дошло до 180, её подушечка легла на край стола и отсчитала с этим тоном десять секунд.