Эли вернулся на станцию в начале августа, привёз грузовик запчастей для фидерных линий и заодно проведал пустой аквариум. Аквариум стоял на полке у водогрейки; воду меняли по-прежнему, придавленная на дне коряга была не тронута, все три выемки на месте. Он сменил воду, сел, выкурил сигарету и только потом вынес из кабины деревянную коробку.
Коробка была меньше, чем она помнила. Лао У умер в январе 2024-го, посреди линьки; панцирь Эли снял на месте, обработал составом, полгода проветривал, уложил в коробку. На крышке этикетка, шариковой рукой, обведена дважды: Лао У. Выращен на станции. Панцирь — доказательство, что он рос. Панцирь лежал в вате, спина выгнута, карапакс треснул посередине, края трещины отогнулись наружу, закрутились и остановились. Долинял только до половины — сила кончилась. Четырнадцать лет; вата пожелтела, панцирь не повело.
У линьки рака есть приметы: перестаёт есть, прячется по углам, панцирь темнеет. Лао У переставал есть трижды, прятался дважды; панцирь так и не потемнел. Для него на станции двадцать лет вели температуру воды, без единого пропуска; из всех жизней станции его записали полнее всякой другой. На третий год после его смерти кто-то ещё сыпал корм в пустой аквариум, дважды; его увидели, он сказал: забыл. После этого в аквариуме была чистая вода, и только.
Эли сказал: на станции снова бьют сваи, техника ушла в гоби; он проезжал в прошлом месяце и видел копры на равнине — больше, чем в год изысканий. Комнату в его доме предстояло освободить: осенью сын ехал в город учиться, и он переезжал следом. Панцирь дома он всё это время считал хранимым для станции; возить же его туда-сюда он боялся — как бы не стукнуть. Коробка прошла с ним три жилища: со станционного посёлка в уездный город и назад; всегда на верхней полке, в автобусе — на коленях. Он сказал: что выросло на станции, тому на станцию и вернуться. Гоби держит вернее всякого дома.
Она сказала: хорошо. Эли сказал, что со сваями он на ты: где не бить, где не вести линии, где не класть кабель, — он знает. О глубине он тоже думал: полметра; верхний слой гоби ветер ворочает раз в год, ниже полуметра не шевелит. Она сказала: ладно, день выбирай сам. Эли закрыл крышку, подумал и открыл снова; отделил этикетку — медленно, уголки поднялись ворсом. Он сказал: этикетку оставлю себе. Панцирь — его. Слова — мои. Этикетку он написал в день, когда панцирь лёг в коробку; написав, нашёл бледно и обвёл; на следующий год обвёл ещё раз. За четырнадцать лет — дважды; у шариковой пасты поднялся масляный край, всё больше похоже на печать.
Чжоу Яо приехала в начале октября, на станцию впервые. Двое суток дороги; войдя, она первым делом посмотрела на тот тополь и, посмотрев, сказала: выше, чем в трансляции. Гостиница стояла в восточном конце станции, окнами на гоби. В первую ночь она не задёрнула штор; назавтра сказала матери: во второй половине ночи был звук, волнами. Чжоу Янь набрала: ветер. Чжоу Яо сказала: а я слышала, будто кто-то считает.
Гостила она десять дней, в ежегодный отпуск. Днём ходила по станции сама, ела в столовой; её узнавали, показывали соседу, она вставала, кланялась и садилась доедать. На третий день она пришла в кабинет к матери и окликнула от двери. Чжоу Янь сверяла таблицу и не подняла головы. Она окликнула ещё раз, громче; молодой человек за соседним столом поднялся, чтобы тронуть Чжоу Янь за плечо, — она его остановила. Она подошла к столу, согнула костяшки и дважды постучала по столешнице.
Чжоу Янь подняла голову.
С того дня она звать перестала и стучала. Дважды, тяжело. Бывало, Чжоу Янь сидела спиной к двери; стук приходил, и Чжоу Янь не оборачивалась — тянулась вбок за карандашом, а Чжоу Яо писала то, что хотела сказать, в тетрадь, которую мать пододвигала. За неделю ушла половина тетради. Чжоу Яо полистала её и сказала: у вас здесь все так разговаривают? Чжоу Янь набрала: только мы двое.
Пара страниц вышла длинной. На одной было про год, когда мать впервые пропустила субботнее видео: она отправила семь сообщений подряд и дождалась двух слов: не нужно. Она написала: в тот год я берегла год слов — на видео и сказать. Ты сказала «не нужно» — я и сберегла всё. Чжоу Янь взяла тетрадь и вписала строку: не «не нужно» — в тот день я не смогла бы их принять. Чжоу Яо прочла и перевернула страницу, быстро.
Кабинет она разглядывала долго. Портрет с открытыми глазами висел на уровне распечаток таблицы S; она встала напротив, пошла вдоль взгляда из листа и вышла на костный наушник на столе. Посмотрела и сказала: место, куда идти, передвинуто верно. Чжоу Янь фразу не подхватила; показала на стопу распечаток в углу: нижние три строки — с года, когда тебе было три. Чжоу Яо сказала: значит, она старше моей памяти. Она наклонилась к распечаткам; на верхней странице три столбца чисел; она спросила, который важный. Чжоу Янь ткнула в средний. Чжоу Яо повела пальцем по числам, полстраницы: все одинаковые. Чжоу Янь написала: то и нужно — чтобы все одинаковые.
За два дня до отъезда Чжоу Яо вытянула из тубуса лист, свёрнутый, с замшёвыми углами. Развернула на столе, прижала угол и сказала: вырезала в девятнадцать. Тогда послать не решилась. Чжоу Янь отложила перо. Чёрно-белая, маленькая гравюра: спина молодой женщины на табурете, голова наклонена — будто слушает кого-то рядом. Рядом никого не было. Чжоу Янь смотрела долго и не спросила, кто это. Чжоу Яо не сказала. Чжоу Янь свернула лист обратно и сказала: в общежитие. Чжоу Яо сказала: лишь бы держался.
На следующий день Чжоу Янь отдала ей пару хлопчатобумажных перчаток, таких, как в шанхайском хранилище: белый хлопок, складской излишек, новьё. Чжоу Яо прожала пальцы и спросила, зачем. Чжоу Янь набрала: для бумаги. Чернила, проступившие на оборот, сквозь них читаются рукой — клетка за клеткой, лёгкая вздутость. Чжоу Яо уложила перчатки в сумку и сказала: в следующий раз, кончив доску, сперва пройду руками, потом стану печатать. Она помолчала и добавила: где нож перебрал, рука узнаёт раньше глаза. Чжоу Яо спросила, где перчатки куплены. Чжоу Янь написала: не куплены. Выданы. Чжоу Яо сложила их обратно в сумку: значит, станции. Взяла взаймы — не отдам.
Пятый пакет пришёл на юлианскую дату 2465663, 9 октября 2038 года, в воскресенье.
Чжоу Яо в тот вечер стояла в наружной комнате машинного зала, за слоем стекла. Контрольные суммы сошли, разностные карты разложили; Чжоу Янь стояла на старом месте. Длина борозды — двести десять метров, без перемен. Ширина 6,2, устоялась. В графе осадочных валов стояло «ниже 0,2»; приписка: мера сменена, со следующего пакета считать по поверхностному остатку.
В графе глубины: один и шесть.
Инженер Ма посчитал скорость от руки: три месяца, обмелело на две десятых, в месяц ноль сорок восемь тысячных. Он выложил четыре числа — 0,036, 0,039, 0,044, 0,048 — и отложил перо. Новичок на смене выложил тоже; числа сошлись. С этого года шпаргалка ему была не нужна. Подъём держался, ровнее прежнего: лёг на продолжение линии Урсулы и внутрь полосы Браувера, у нижней кромки. Браувер той же ночью обновил приложение, одной строкой: подъём не сломан, прирост скорости замедлился; поведение градиента на мелком участке — ждать шестого пакета. Крамер не переслал. Старую страницу, ещё до переделки, кто-то зеркалил сам: одна глубина, без заголовков. В день метра сорок пять заходов на ту страницу впервые стало больше ста тысяч.
После Чжоу Янь вернулась в кабинет, открыла файл «ступень» и в пустую клетку пятой ступени вписала 160. Наушник — к левому отростку; с 340: 290, 220, 180, 160 — пять тонов, три раза подряд. Эти пять чисел шли в кости сверху вниз, ступень за ступенью, как лестница, уходящая всё ниже, и внизу нога всё ещё наступала на твёрдое. Настольный календарь лежал раскрытым на углу стола, на октябре; карандашный круг, наведённый в июле, был на месте. Она поставила внутри круга галочку, маленькую, круг не обводя. Когда третий раз кончился, она придержала лишнюю секунду. В файл эта секунда не вошла: она посчитала её за шанхайский долг; придёт шестой пакет — вернём вместе.
По ту сторону стекла Чжоу Яо досмотрела всё; руки в карманах куртки, стойка как перед картиной в галерее. Когда вывели графу глубины, она подалась на полшага. На обратном пути она спросила: тот последний тон, очень низкий, — что это. Чжоу Янь набрала: глубина, умноженная на сто. Чжоу Яо сказала: борозда опять обмелела. Чжоу Янь набрала: на две десятых. Чжоу Яо посмотрела на эти два числа немного и сказала: вы теперь говорите «обмелела» о борозде в одиннадцати световых годах.
Панцирь хоронили назавтра утром. Вёл Эли; свайное поле лежало в двадцати с лишним километрах к северо-западу, сорок минут дороги. Копров оказалось больше — семь в ряд, под брезентом стоял один. Тот был запасной и стоял два года; брезент снимали дважды, проверили и снова накинули. Эли поставил машину рядом и сказал: это резерв; на карте проштрихован, десять лет не трогают. Штриховку он наносил сам: в день, когда карту прислали, он снял копию и сверил с землёй участок за участком — где пойдёт работа, где нет, — и пометил на своей. Он сказал: забивающим это смотреть не нужно. Я смотрю. Он сгрёб ботинком щебень, вогнал лопату на полметра; стенка ямы легла слоями: верхний рыхлый, нижний плотный. Он принёс кусок нивелирной рейки, поставил на дно и вымерил: пятьдесят один сантиметр. Спрыгнул, срезал слой на толщину пальца, вымерил снова: пятьдесят. При обратной засыпке он остановился на середине и выбрал из земли несколько камешков, потом сыпал дальше.
Коробку открыли: этикетки не было, вата была. Эли натянул перчатки, вынул панцирь, головой на север, положил ровно, трещиной вверх. Он сказал: трещиной вверх — видно. Чжоу Яо присела у края ямы, посмотрела и прижала угол ваты возле панциря. Засыпая, она взяла две горсти щебня и рассыпала сверху.
Эли снял точку по GPS и прочитал; Чжоу Янь занесла в телефон: 39°21′04,31″ северной широты, 75°59′17,60″ восточной долготы. Эли сказал, что запишет и себе: оборот этикетки как раз пуст — перепишет на оборот. У машины он сказал: если лет через десять работы правда дойдут сюда — выкопаем, и не страшно: панцирь — доказательство, что он рос; закопаем обратно. Чжоу Яо с заднего сиденья сказала: тогда закопайте глубже. Эли сказал: нет. Глубоко — и червь не дойдёт. Никто не спросил, какой червяк. Машина уехала далеко, а тот клок щебня всё ещё был в зеркале.
Дальше шло два с половиной года, и всюду числа шли своим ходом.
Под конец года она снова съездила в Шанхай: подошла очередь бокового света, пять дней, четыре клетки; клеток с растёком убыло с двенадцати до восьми: пять ждут бокового света, три сомнительных. Из четырёх сделанных одна вышла двойкой: 1974 год, простоявшая семь лет. Лу Вэймину было семьдесят три; он приходил каждый день, и свои два тома по-прежнему отдавал машине. Ключ у шкафа был тот же. На прощание он спросил, когда шестой пакет. Она сказала: в следующем месяце. Он сказал: тот долг у меня записан.
Шестой пакет пришёл в январе, метр сорок пять. Той ночью она отслушала пять тонов и придержала две лишних секунды: одну — отдать долг, другую — занести в файл. В примечании к «ступени» с той поры стояла строка: с 160 — по секунде на ступень; шанхайский счёт закрыт.
Таблица S не пропустила ни строки. Строка 6 097 пришлась на день пятого пакета; строка 7 030 — на ночь в апреле 2041-го. Левое ухо проверяли в апреле 2040-го: низкие ещё были; кривую из аудиометрической кабины наложили на двухлетней давности — просела меньше клетки. Доктор Шэнь ушёл на пенсию; сменивший врач листал карту и сказал: при такой скорости низкие протянут ещё два-три года. Она вписала шестой строкой в файл «как слушать»: низкие — беречь.
Телеметрия шла пакетами по девяносто дней, и графа глубины спускалась всё ниже: метр сорок пять, метр десять, ноль восемь, ноль пять. К весне 2041-го — ноль три. Инженер Ма дотянул экстраполяционный столбец до дна таблицы; последнюю строку прочертил жирнее: апрель 2042-го — ноль. Эту таблицу он положил под стекло и в группу не послал. Всякий мог сосчитать; никто не сказал первым. Сяо Ма сфотографировал таблицу. Фото он не отправил — положил в ту свою папку, где лежало всё, что он насчитал сам.
Вторая партия, семь штук, зажглась в 2039-м; третья, девять, в 2040-м. Сваи дошли до тридцать первой. Фамилия Ху Ису стояла в графе дежурного; совместная подпись телеметрии стала нарядом: семь имён на семь дней, его — на среду. Аватар Урсулы не зажигался. От Амины не было ничего. Каталог 3t она открывала раз в год: черновик «плеча» был на месте, две тысячи сорок один байт, метка времени не двигалась.
Последние три закрытоглазых заказа Чжоу Яо сдала под конец 2038-го. Больше закрытых она не брала; книга заказов мастерской простояла пустой три месяца, и она начала готовить свои доски. Что режет — не говорила. Субботние видео шли своим порядком; в окне субтитров её слов становилось больше, материнских меньше; случалось, за десять минут она набирала больше тысячи знаков, а мать отвечала одним словом: знаю. Одну неделю она не набрала ничего: подняла к камере испорченную доску, показала, где сломался нож, и сделала жест: следующая.
В ночь под конец апреля 2041-го она сверила дневную таблицу S — строка 7 030, 0,37 — и расписалась. Страница была ещё открыта; четыре знака заголовка не менялись три года: сколько лет осталось. Той ночью третий столбец прыгнул раз — с двухсот с лишним на однозначное; ещё несколько дней, и до единицы.
Переписывая строку в дневной журнал, она взяла с угла стола нераспечатанный настольный календарь, на следующий год. Открыла апрель и загнула угол.
Число на экране было 1.