Юлианская дата 2459656, сто первый день, суббота, восемь утра по пекинскому времени.
Спектр возвращался не разом. Одни страны пришли ровно в назначенный час, другие на восемь часов раньше, а иные станции за время молчания разбежались насовсем и не собрались обратно. Ху Ису, как всегда, считал линии. К одиннадцати утра число на доске было сто девяносто одно.
До выключения в первый день оно было двести семнадцать.
Он полистал собственные записи назад, сверял строку за строкой и установил, кем были недостающие двадцать шесть. Под конец написал в углу доски одну частоту: 94,7. Местная транспортная радиостанция вернулась, но на её точке теперь сидели навигационные данные — частоту сдали в аренду. Некролога не было; в таблице частот одну строку заменили другой.
У станций, вернувшихся в эфир, первыми фразами говорили кто во что. Одни прочли вслух пункт протокола, другие поставили гимн, и в пустых секундах перед музыкой слышно было, как на пульте уходит вверх фейдер. На одной станции ведущий начал так: то, что было сейчас, — не я выключал микрофон. Кто-то записал последний час чёрной частоты молчания, смонтировал стоминутный альбом и выставил в сети, ценник девять девяносто. Первый комментарий под альбомом спрашивал: что там внутри. Второй отвечал: то, что ничего.
В десять она считала S. Сто первая строка — 0,37. Сто вторая — 0,37.
Письмо Матео пришло утром, на полдня позже его обычного понедельничного отчёта, в одну строку: сто дней, я отслушал целиком. Ниже, через четыре пустых строки, было приписано: первые линии спектра уже возвращаются. А ваши.
Она ответила: сто девяносто одна, на вчерашнее. Он вернул число: шестьдесят четыре. Она поняла: в его полушарии с самого начала и выключать было почти нечего.
У рамки Долгой Ночи вышел черновик стодневного оценочного отчёта, вынесенный на обсуждение. Абзац с выводом в первой версии гласил: за время молчания значимых изменений не наблюдалось.
Наблюдатель Гуань настаивал на этой формулировке. В приложение он положил статистическое пояснение: единичная точка 0,37, базовая 0,34, ошибка плюс-минус 0,03, всё в пределах одного стандартного отклонения; 0,36 за сто дней выпадал один раз; проверка тренда незначима. Это, сказал он, и называется наукой.
Трое представителей партии Пробуждения ответили тремя вариантами одной и той же фразы: тогда выложите все сто чисел, пусть публика сама увидит эту незначимость. Наблюдатель Гуань сказал: выкладывать можно при одном условии — что данные выдержат взгляд.
Фраза провисела в группе ночь. Наутро директор Цао с Наньшаня отправил документ в секретариат рамки, копию — всем участвующим организациям. Заголовок: «Двенадцать пунктов запроса о достоверности стодневного ряда S».
Двенадцать пунктов. Чжоу Янь читала их один за другим.
Ряд S ведётся одним человеком на бумажных бланках, контроля версий нет; оценку отказались менять — по устному указанию лица, отказывающегося подписывать какой бы то ни было документ; на оба запроса боннской стороны о данных высокого разрешения оба раза последовало «пока не даю»; в таблице совместного доступа внутренней записки одиннадцать строк, две пусты до сих пор; одно ключевое амплитудное число передано на день позже коллеги — у её стороны 603, у той 903; источник утечки видео совещания не установлен, в материалах совещания недостаёт одной позиции, утечка объективно подтолкнула принятие решения о молчании; объяснение для вышестоящих органов целиком — сорок семь слов, и дважды «придаём большое значение»; сотая строка вычислена и опубликована ею единолично, в последние сорок минут перед рассылкой всем, и ни разу не проверена вторым человеком.
Двенадцать пунктов были списаны с её привычек один за другим — как отпечатки, снятые по походке одного человека, и каждый шаг в них она когда-то сделала сама. Дочитав, она не нашла ни одного ложного. Худшее было в другом: им не нужны были слухи. Только выписки.
Во второй половине запроса цитировалось письмо Лу Вэймина. Цитата — его собственные слова из письма: это общая болезнь, а не ваше открытие. Дальше они писали: поскольку коллега давно указал на неличный характер этого результата, процедурная правомерность того, что ключевой критерий глобального эксперимента держит и вычисляет один человек, сомнительна.
Письмо канцелярии института пришло на станцию в тот же день после обеда и требовало письменного объяснения. Лао Тан принёс его ей и сказал: на станции меня спросили, можно ли верить твоим данным. Он сказал: я им ответил одной фразой — её числам я верю двадцать лет; кто не верит, пусть сам считает двадцать лет. Он сказал: а на письмо ответить всё равно придётся. В этот раз напиши побольше.
Она написала тысячу двести слов. Двенадцать пунктов: по каждому признать факты, по каждому не признать мотивов. В признанной половине — даты, данные и чьей интонацией были три слова «пока не даю»; в непризнанной на каждый пункт по одному предложению: данный пункт не образует вывода, утверждаемого запросом. Дописав, она посчитала: против прежнего объяснения в сорок семь слов — больше в двадцать четыре раза.
Вытащили и старые письма с просьбами о проверке. Кто-то выложил в сеть прошлогодние три формулировки, уводившие в сторону прибора, под заголовком: они с самого начала согласовывали показания. Тот инженер из миюньской рабочей группы, который давно сомневался, дал интервью и сказал правду: уже тогда было непохоже на прибор. Фразу обрезали с обоих концов. Из первой половины сделали «знатоки давно знали, что подделка»; вторая половина — «на что похоже, если не на прибор, я не знаю» — не пошла ни в одну перепечатку. Давнее лаотановское «проверить приборы» тоже перевели заново. Он прочёл и сказал только: пусть переводят. Я и сказал — проверить приборы.
Лу Вэймин в тот же день тоже написал в группу. Он сказал: у моей фразы унесли вторую половину. Под той фразой была ещё одна, вы её не перепечатали: болезнь общая, а таблицу считала она одна. Кто не согласен, пусть завтра начинает пересчитывать сто дней. Через четыре минуты он добавил: я против того, чтобы согласованностью заменять ответ, и против того, чтобы цитатой заменять вычисление.
Ху Ису сидел у неё в кабинете, злился и крутил ручку — две улетели. Он сказал: наставница, выложите все сто дней целиком, сырыми, кадр в минуту, пусть насмотрятся досыта.
Она сказала: выложить.
В тот вечер она начала собирать пакет. Скрипты, файлы параметров, сканы стострочной бумажной таблицы, ежедневные снимки спектра в десять утра — всё в один пакет. На середине она остановилась: в каталоге 3t рисунок Чжоу Яо лежал в одной папке с графом магнитных нитей. Она вынула рисунок и подложила под записную книжку, к тем двенадцати людям с закрытыми глазами. Потом продолжила сборку. Письмо «плечо» в ящике всё носило дату последней правки 2459483.793; она глянула одним глазом и не открыла.
Перед самой отправкой она вытащила ту канцелярскую форму, просроченную больше чем на четыре месяца: две пустые строки, записи исходных напряжений, файлы часов. Заполняла клетку за клеткой. Носитель: лента восьмого поколения, двенадцать терабайт на кассету, всего четыре кассеты. В графе ожидаемого срока она написала: на этой неделе.
Закончив, она подумала: эта форма теперь и правда просто архив. Она всё равно заполнила её.
Пакет ушёл девятнадцати подписантам, копия — в канцелярию станции. После сжатия — восемьдесят четыре мегабайта, контрольная сумма шестнадцать знаков. Список четырёх кассет она составила трижды, номер каждой переписала в двух экземплярах: один пошёл с пакетом, другой лёг под руку в её ящик. Отправлено в час ночи. Ху Ису смотрел, как полоса загрузки доходит до конца, и сказал: чисто.
Она сказала: этим словом сейчас лучше не пользоваться.
На следующее утро после отправки она нашла внутри лишний слой: тот переписанный им самим модуль выравнивания, исходный код целиком, с комментариями, и первой строкой комментария стояло давнее: это я загрязнил. Он сказал ей: раз проверять — так всем, начиная с меня. Она его не вынула.
Лу Вэймин прислал ей отдельное письмо, три строки: не отвечай одна. Ответы — мне копию. И, ставя в копию, не церемонься.
На третий день Матео выложил в группу одно число.
Он прогнал сотый день заново. Не её скриптом — собственной временной базой, интегрированной по восьми обзорам, и столбец ошибок у него был свой. Сотый день у него вышел: 0,369. Приписка в одну строку по-английски, слов он по-прежнему жал: я считал по своим часам.
Группа молчала полдня. Первым вынырнул Крамер: ту версию данных я просил восемь месяцев назад именно затем, чтобы сегодня не читать чужую. Никто не подхватил. Он добавил полфразы: сейчас ещё не поздно. Всё равно никто. Ответ наблюдателя Гуаня: у двух сторон общий априор одной семьи методов, выводы однокоренные, независимой проверкой это не считается. Это и есть общий предок. Пятый кирпич её цепочки исключений кто-то целиком поднял и подложил под обвинение против неё самой.
Матео ответил самым длинным своим сообщением за полгода. Он сказал: десять лет я занимался сортировкой руды. Два безмена отвешивают одно и то же число, а вы говорите — безмены из одного прутка. Хорошо. Тогда несите третий безмен, не родня этим двум. Он сказал, что искал — такого нет. У каждого безмена на действующей службе — часы, эфемериды, программы — родословная начинается после тысяча девятьсот семьдесят второго.
Кто-то подхватил: а до семьдесят второго.
Ответа не было. Чжоу Янь смотрела на эту строку и не печатала. Она знала, что было до семьдесят второго. В её ящике лежала одна кассета. В Пекине — две.
Оценочное совещание вышло на сто шестой день, по видео, четырнадцать точек входа по всему миру.
Первые два часа повестки она слушала процедурные выступления. Амина вела заседание по бумажке и, дойдя до «рабочей группы по научной добросовестности», не споткнулась ни на одном слове. Хранителям Сна нужно было вычеркнуть 0,37 из отчёта, партии Пробуждения — приложить все сто чисел как есть; заголовки двух предложений расходились в двух словах.
Ответ рабочей группы стоял пятым пунктом, её фамилии в списке не было. Объяснение секретариата было процедурным: запрос направлен против процедуры, а не против лица, присутствие стороны не требуется. Эту фразу она прочла трижды. Не присутствовать звучало хуже, чем присутствовать: окажись она там, она смогла бы хотя бы прочесть те двенадцать пунктов обратно, один за другим.
Хэ Чжаотин вошёл в связь на четвёртом пункте.
Никто не был предупреждён. Ведущий читал фразу, и на середине её на экране прибавился квадрат — пекинская точка входа, картинка снизу вверх, как ноутбук, поставленный на стопку книг. Он сидел перед стеной, и край стены был краем стеллажа с лентами. Он постарел больше чем на сто дней.
В руке он держал лист. Рука дрожала, и лист дрожал. Не дожидаясь, пока ведущий его пригласит, он начал:
Данные признаю. Строку за строкой, все проверил. Хотите судиться с ней — сперва судитесь со мной. Но одну фразу запишите: эти данные слишком чистые.
Сказав, он смотрел в камеру и ждал две секунды, как ждут вопроса. Вопроса не было. Его квадрат посерел. Амина на месте ведущего перевернула страницу, голос не переменился: пункт занесён в протокол; переходим к следующему.
Зал бушевал полчаса. Две точки сразу же вышли из совещания, и в графе причины у обеих стояло: техническая неисправность. Хранители Сна говорили: слышали — слишком чистые; чистое значит поддельное. Партия Пробуждения говорила: сперва он сказал «признаю» и только потом «чистые» — чистота другого дела. Обе стороны унесли по половине одной фразы в тридцать семь иероглифов, и через два часа оба заголовка уже висели в сети: «Отец молчания гневно отвергает отравленные данные» — «Основатель: данные подлинные, и ещё одна фраза».
Ни одно издание не спросило: отчего чистота — изъян.
Голосование дотянули до конца заседания. Абзац вывода поставили на голосование: за вычёркивание 0,37 — восемь голосов, за приложение полной таблицы — восемь, воздержались одиннадцать. Амина объявила: формулировка этого абзаца откладывается до следующей версии. После закрытия обе стороны выпустили заявления, и обе заявили, что добились своего.
Она вспомнила свою страницу. Пекинскую, ту, где за числами 12, 18 и 24 ещё пусто. Он встал и сказал тридцать семь иероглифов — и всё-таки не сказал тех трёх чисел.
После закрытия группа прокрутила больше сотни сообщений. Урсула выставила только три: одна точка — не тренд. Девяносто девять точек — не линия. Считайте дальше.
Ху Ису спросил у неё в кабинете: это «слишком чистые» — про вас?
Она сказала: он сперва сказал «признаю».
Ху Ису сказал: тогда что за изъян — чистота? Чистые данные, и в них изъян?
Она не ответила. Она стянула вниз запись того выступления и положила в 3t. Имя файла она обдумала и набрала два слова: тридцать семь.
Суббота, 2459663, 20:00, видео на четыре с половиной минуты.
Чжоу Яо спросила сперва не про школу. Спросила: в сотый день ты смотрела?
Чжоу Янь сказала: смотрела.
Чжоу Яо сказала: что видела.
Чжоу Янь сказала: число.
Чжоу Яо сказала «ага» и рассказала, что у них в классе после уроков всё ещё ходят на крышу и свет по-прежнему выключают дважды в неделю — школа сама так расписала. Говорила она, очищая апельсин, медленно, дольку за долькой отдавая кому-то, кого по эту сторону камеры не было видно. На середине апельсина из-за кадра вошёл голос бывшего и спросил: а уши ты проверила?
Чжоу Янь сказала: проверила.
Там больше не спросили. Чжоу Яо повернула камеру на себя и сказала: он такой, ты не слушай.
Отключив видео, Чжоу Янь пошла смотреть Лао У. Вода двадцать градусов, панцирь тот же, усики лежат на коряге. Она пересчитала корм, оставшийся в аквариуме, и записала на бумаге. Из наклеек с датами на стенке аквариума верхней была — сотый день; за эти дни снизу прибавилось ещё четыре.
В телефоне лежало сообщение про тот номер в больничной очереди: третье напоминание, в третий раз истёк. Другое — системный ответ канцелярии станции: на форму из вчерашнего пакета пришёл ответ, пять слов: получено, зарегистрировано, сдано в архив. Она ответила одним словом: принято.
Она надела наушники, левый — правое ухо в последнее время всегда будто было чем-то заткнуто. Тридцать семь иероглифов, одиннадцать секунд. С одиннадцатой по четырнадцатую — пустота: те две секунды, когда он ждал вопроса, в записи тоже сохранились.
Она дослушала и щёлкнула ещё раз.
Восьмой раз.