Девятый день после рассылки памятки. Две строки в таблице обмена всё ещё стояли пустыми, зато на пустом месте третьей прибавилось новое: канцелярия Миюня приложила к ответу бланк и просила заполнить формат выгрузки, носитель и ожидаемый срок. Она не стала заполнять. И не ответила.
Юлианская дата 2459521, четверг.
Справа на доске она вывела третью строку: вернуться в две тысячи четвёртый.
Поводом были четыре слова из письма Урсулы: тридцать лет данных. Самая старая вещь в её руках — та лента, март две тысячи четвёртого. Тот пик тогда записали как болезнь седьмого облучателя; записали — и больше никто не вспомнил.
Сначала она пошла смотреть, как именно его записали.
Журналы дежурств лежали в архиве. Том две тысячи четвёртого, бумага ломкая, при перелистывании отломился уголок. Она подняла уголок и вложила обратно.
С девятнадцатого по двадцать шестое марта, восемь дней. Страницы за девятнадцатое и двадцатое чистые. На странице за двадцать первое марта, в графе примечаний, одна строка шариковой ручкой: шум седьмого облучателя аномальный, проверить. Написано с лёгким нажимом, к концу строки чернила бледнеют — ручка отходила.
С двадцать второго по двадцать пятое: пусто. На странице двадцать шестого обычные записи, об этом ни слова. После двадцать шестого марта его не писал больше никто.
Под этой строкой другой рукой, размашисто, одно слово: Прочитано.
Она спросила мастера Цяо: чьё это «Прочитано».
Мастер Цяо долго смотрел через очки для чтения: это не наше. Тридцать лет журнал веду я один.
Тогда чьё.
Может, приезжие сверху. В девяностые, в нулевые, сверху несколько раз приезжали проверять имущество; проверят — и любят расписаться в чужой книге.
Она спросила: зачем тому, кто проверяет имущество, читать журнал дежурств.
Мастер Цяо снял очки: кто знает. Кто понимает, тот читает; кто не понимает, тоже читает.
Она сфотографировала страницу.
Из восьмисот шестидесяти семи событий две тысячи двадцать первого года медианная длительность — девятнадцать часов. По линии тренда уширения две тысячи четвёртый должен быть её шестой частью: три часа с небольшим.
Из этого числа она построила шаблон, узкий, три часа шириной, и прогнала по восьми дням данных согласованную фильтрацию.
Позиций, где выход превысил тройной шум: девятнадцать.
Потом она прогнала тысячу прогонов смоделированного шума той же длины, тот же шаблон, тот же порог. В среднем 4,3, стандартное отклонение 2,1. Прогонов из тысячи, добравшихся до девятнадцати: ноль.
Ху Ису сказал: девятнадцать против четырёх и трёх.
Она сказала: не говори так. Девятнадцать против четырёх и трёх десятых, стандартное отклонение две и одна десятая, посчитай сам.
Он посчитал: семь сигм.
Восемь дней данных, сказала она. Восемь дней данных не имеют права говорить про семь сигм. Они имеют право сказать одну вещь.
Из девятнадцати событий в распределение размеров в двойных логарифмах входят семнадцать, четыре корзины. Наклон минус одна и шесть десятых, ошибка плюс-минус ноль и четыре.
Ху Ису сказал: с такой ошибкой тебя за такое на выстрел не подпустят.
Наружу оно не выйдет, сказала она. Это число я покажу только себе.
В тетради она написала: не доказательство — непротиворечие. Семнадцать точек с такой ошибкой годятся на одно: сказать, что оно не дерётся.
Потом она положила рядом выход согласованной фильтрации две тысячи четвёртого и сложенную кривую две тысячи двадцать первого. Одно и то же место. Тот, семнадцатилетней давности, узкий; нынешний в шесть раз шире, высота тона та же — две ноты из одной глотки, одна узкая, другая широкая.
Она взялась за ревизию общего предка.
Часы две тысячи четвёртого — рубидиевые с привязкой к GPS; сейчас водородные с цепочкой Международного бюро мер и весов. Эфемериды: тогда DE405, у неё теперь DE436, у Ху Ису DE440. Программы: тогда самописный станционный Fortran, снятый с эксплуатации в две тысячи одиннадцатом. Пылевой архив — версия постарше. Алгоритм дисперсионных поправок другой. Таблица дополнительных секунд другая.
Из девяти общих входов у две тысячи четвёртого и две тысячи двадцать первого общий только один: планетные эфемериды, разные версии одного дома.
Ху Ису спросил: исходники сохранились?
Мастер Цяо долго копался в архиве и выкопал коробку с компакт-диском, этикетка от руки: конвейер хронометрирования 2003–2008 v2.1. Диск читался. Ху Ису унёс его, собрал в виртуальной машине набор старых библиотек — и оно пошло.
В день, когда оно пошло, он показал ей экран: наставница, у этой штуки даже комментарии по-китайски.
Сколько идёт один прогон.
Сорок минут, сказал он. В двадцать раз медленнее моего.
Тогда прогони два раза.
Оставшийся вход она перевела в числа. Позиции Земли на март две тысячи четвёртого по DE405 и DE440 расходятся на двенадцать метров. Двенадцать метров — это сорок наносекунд. Сорок наносекунд не могут построить вещь шириной в три часа — и не могут построить её форму.
Ху Ису сказал: значит, общий предок умер.
Умер — остался один волос, сказала она. Длину этого волоса я измерила.
Тот Fortran он прогнал тоже. Старый конвейер в виртуальной машине — сорок минут прогон; он сделал два: первый на исходных напряжениях, которые дала она, второй на версии, пересемплированной им самим из архивных сканов, на ступень ниже частотой дискретизации. В обоих вышел пик, позиции разошлись меньше чем на полчаса.
Он сказал: наставница, две программы с разницей в восемнадцать лет, никто ни у кого не списывал, а на выходе одно и то же.
Она сказала: да.
Слово прозвучало, а чувства, которому полагалось прийти, не было. Она думала, что будет.
В пятницу она один раз поднялась на башню.
Эли шёл с ней. На трёхсотой ступени она остановилась, взявшись за перила. Шипение в правом ухе с нижней высоты подпёрло на одну ступеньку, до той риски, которую она держала в памяти эти полмесяца, и не отступало.
Эли ждал сверху и не подгонял. Подождав секунд двадцать, он сказал: вы и в прошлый раз тут стали.
М.
Уши?
Она не ответила. Шипение сползло на половину и замерло на полпути. Она полезла дальше.
Седьмой облучатель стоит в северо-восточном углу кабины, раструбом вниз. Пятно на месте. Она присела и смотрела в эндоскоп, долго. Эли сказал: не оттирается. Я пробовал три средства.
Она сказала: не трите.
Совсем?
Совсем, сказала она. Пусть остаётся.
Пока она фотографировала, думала она о другом: тридцать лет назад оно уже было здесь. Тридцать лет назад тот дежурный не мог дотянуться сюда, не знал, на что смотрит, и тем более не знал, что строка, которую он вывел на странице за двадцать первое марта, будет погребена под двумя «Прочитано» на семнадцать лет.
Когда она спускалась, ветер ровно давил через гоби, и башня под ногами гудела на той самой низкой ноте. Она остановилась послушать. Гудит.
Эли ждал внизу. Она сказала: мастер Эли, в марте четвёртого года, в те дни — кто дежурил, помните?
Эли покачал головой: в четвёртом я был на курсах в Урумчи, я вам говорил. Когда вернулся, те страницы журнала уже были подписаны.
Кем подписаны.
Мной, сказал он. Я вернулся после дежурств и подписал задним числом.
Она сказала: а.
Он сказал: зачем вы спрашиваете.
Она сказала: на тех страницах кто-то написал «Прочитано».
Эли подумал: не я. У меня тогда почерк был лучше этого.
Юлианская дата 2459522, пятница, девять десять вечера.
Она позвонила Хэ Чжаотину.
Она изложила три вещи: две тысячи четвёртый тоже; ширина — одна шестая нынешней; задержку с одной станции не измерить, Кашгар один.
Изложив, она стала ждать.
Он спросил: какая задержка.
С одной станции не измерить, сказала она. В две тысячи четвёртом не было второй станции. Не было линии.
Из трубки не доносилось ничего. Она глянула на экран: вызов ещё шёл, время тикало. Она досчитала до двадцати с чем-то и собралась окликнуть снова.
Он сказал: Сяо Чжоу.
Она сказала: да.
Он сказал: об этом мне больше не звоните.
И положил трубку.
Запись вызова: сорок семь секунд.
Она сидела в кресле не двигаясь. Бумажная тетрадь раскрылась на пекинской странице, число в углу на месте: 2439954. Она прижала его пальцем и подержала; под пальцем прощупывался бугорок на обороте бумаги.
Лента в ящике лежала на месте. Она её не достала.
Она позвонила снова. Не ответили.
На следующий день позвонил Лао Тан, говорил о другом, а под конец вставил: старик Хэ позавчера мне звонил. Спросил, вернула ли ты его ленту. Я сказал: нет. Он сказал: тогда пусть оставит.
И всё?
И всё, сказал Лао Тан. Он не спросил, как идёт проверка, и про данные не спросил. Этот старик всю жизнь спрашивал одно — задержку, а тут не упомянул ни словом.
Юлианская дата 2459523, суббота.
Письмо Лу Вэймина пришло утром.
Чжоу Янь: ваши две строки в таблице обмена всё ещё пусты. Не заполните — заполнят за вас. Наньшань предлагает вписать в пересмотренную памятку трёх участников, обоснование — предоставили версию данных. Миюнь требует внести канцелярию станции в благодарности. Плохого в этом ничего нет. Плохо то, что вы всё ещё считаете это своим. Это не ваше открытие. Это общая болезнь. Эту фразу я написал месяц назад; теперь пишу ещё раз.
Она не ответила.
На телефоне осталось одно от доктора Шэнь: третий месяц пошёл, тот ваш слух — когда наконец зайдёте.
Она ответила: как-нибудь потом.
Двенадцатый раз.
После обеда Лао Тан спросил, как писать годовой отчёт о ходе. Она сказала: пишите «проверяется». Он сказал: в прошлом году тоже было «проверяется». Она сказала: тогда напишите «продолжает проверяться». На том конце он хмыкнул.
Он помолчал и добавил: в списке Наньшаня вчера прибавилось ещё одно имя.
Она сказала: пусть прибавляют.
Чжоу Янь, сказал он. Каждый пункт, который вы теперь вычёркиваете, вычёркивает прибор. Остаётесь вы. Имена добавляют не потому, что поняли, а потому, что видят: вам этого скоро не удержать.
Знаю.
Знаете, сказал он. Знать и сделать — две разные вещи.
В восемь вечера — видеозвонок Чжоу Яо.
Та тысяча сорок две потом изменилась?
Изменилась.
Как.
Сама тысяча сорок две не изменилась. Изменилось другое.
Что.
Она сказала: прибавилась одна строка.
Чжоу Яо ждала; она не продолжала.
Чжоу Яо сказала: а.
Потом спросила: мама, а звёзды спят?
Не знаю.
Ты же на них каждый день смотришь.
Я каждый день смотрю не на это.
А на что ты смотришь.
Смотрю, двигаются ли они одновременно.
Чжоу Яо подумала: если они двигаются вместе — значит, и проснулись вместе?
Может быть.
Чжоу Яо сказала: а.
После звонка она записала эту фразу в бумажную тетрадь и, записав, не поняла, зачем записала.
Она перелистнула четыре страницы назад, до строчки прошлого месяца: Чжоу Яо спросила, как зовут ту звезду.
Она надела колпачок и пошла в кухню кипятить воду.
В аквариуме Лао У всё сидел под корягой. Вода двадцать градусов. Третья выемка глубже первых двух.
Юлианская дата 2459524, воскресенье, по 2459526, вторник.
Она выкачала поляризационные карты «Планка» на 353 гигагерца и партию оптических поляриметрических измерений звёзд. Обе партии легли на институтский сервер и качались в два захода: первый оборвался на шестидесяти двух процентах; на следующий день Ху Ису перекачивал заново в машинном зале, докачал — контрольная сумма не сошлась, и всё пришлось заново.
Выталкивая ей данные, он сказал: наставница, что вы в них смотреть будете.
Куда растут магнитные нити.
Он сказал: эта штука полтора десятка лет лежит в хранилище; её качали все, и никто не смотрел.
Она сказала: да.
Из тысячи сорока двух звёзд у девятисот шестидесяти восьми есть расстояния Gaia. Попарно — четыреста шестьдесят восемь тысяч двадцать восемь пар. Она оставила только те, где трёхмерное расстояние больше трёхсот световых лет: четыреста тринадцать тысяч.
Для каждой пары она брала направление прямой, соединяющей две точки, и ориентацию магнитной нити в середине отрезка и считала угол между ними. Прямые — трёхмерные направления, не большие круги на небесной сфере; разница в градус-другой, она посчитала оба способа — вывод один.
При изотропии углы распределились бы равномерно от нуля до девяноста градусов. Корзины по пятнадцать градусов, шесть корзин, в каждой шестнадцать и семь десятых процента.
Измерено: 34,2; 21,6; 16,1; 12,4; 9,8; 5,9.
Первой мыслью был эффект селекции: яркие звёзды жмутся к галактической плоскости, а нити и так упорядочены. Она сделала два контроля. Первый: позиции девятисот шестидесяти восьми звёзд перетасовать и переназначить — распределение углов вернулось к шестнадцати и семи десятым, корзины дали 17,1; 16,9; 16,6; 16,9; 16,4; 16,1. Второй: оставить только пары с галактической широтой выше тридцати градусов — в первой корзине всё ещё 31,8.
Она проверила, не проекция ли это плотности пылевого столба, проверила, не ходит ли всё за разницей блеска двух звёзд. Нет и нет.
Ху Ису спросил её: а может, эти отобранные вами звёзды с самого начала на одной нити.
Она сказала: тогда бы они сбились в кучу.
Она разложила девятьсот шестьдесят восемь звёзд по небесной сфере. Разбросаны широко, оба полушария, скоплений не видно. Она посчитала и распределение попарных угловых расстояний между ними и сравнила с распределением угловых расстояний девятисот шестидесяти восьми звёзд, взятых наугад из того же каталога; кривые совпали.
Во вторник ночью она переписала эти шесть чисел на бумагу и, переписав, постояла с ними против чёрного за окном.
Девятьсот шестьдесят восемь звёзд, соединённые попарно, — и соединяющие линии любят идти вдоль магнитных нитей.
Юлианская дата 2459526, вторник, утро. Бланк миюньской канцелярии она заполнила наполовину. Формат выгрузки вписала, носитель вписала, а в графе ожидаемого срока стояла долго и в конце вписала: срок не определён, сообщу дополнительно.
Заполнив, не отправила. Оставила в черновиках.
Открывая почту, она краем глаза глянула на другое письмо. В теме одно слово: плечо. Адресат пуст, тело пусто, последняя правка 2459483.793.
Она его закрыла.
В Вене она ответила одним словом в теле письма: нет.
В бумажную тетрадь она вписала последнюю строку: корзина 0–15°, 34,2%. При изотропии — 16,7%.
Колпачок на ручку. В ящике лента так и лежала под стопкой распечаток, и ни одна машина её не читала.