Юлианская дата 2459511, понедельник, утро.
После возвращения из Пекина она пять дней писала материал. Первый черновик технической памятки — одиннадцать страниц; на третьей таблица обмена данными, семь строк заполнено, четыре пустые. Пустые четыре строки она раз в день просматривала и не заполняла.
Рисунки делал Ху Ису, всего шесть; она срезала до трёх. На третьем срезе он сказал: наставница, когда это выйдет, назад нам пути нет. Она сказала: не выйдет — всё равно нет пути. Он сказал: это другое. Она не спросила, чем другое.
Лента лежала в ящике письменного стола в общежитии, под стопкой распечаток. Прочитать её было нечем. Она наводила справку один раз: последняя станционная лентопротяжка списана в 2019-м, разобрана, детали ушли в Урумчи.
Рисунки забрали из проходной в десять утра. Крафт-конверт, горловина обмотана прозрачным скотчем, под скотчем резинка. В графе отправителя — рука бывшего мужа, нажим жёсткий.
В конверте двенадцать набросков, большие листы, карандаш, края чуть завернулись.
Она перебирала их один за другим.
Первый — её отец: глаза закрыты, откинулся на диване, линия подбородка отпущена. Второй — бабушка: глаза закрыты, голова свалилась набок. Третий — незнакомый ей ребёнок, наверное, сосед по парте: глаза закрыты, лежит на парте, под щекой рукав. Четвёртый — человек в метро: глаза закрыты, рука на поручне, тело кренится вместе с вагоном. Пятый — продавец круглосуточного магазина: глаза закрыты, стоит за кассой. Шестой — учительница рисования: глаза закрыты, в руке ещё зажат карандаш. Седьмой — старик, греющийся у ворот жилого квартала: глаза закрыты, рот чуть приоткрыт.
На обороте каждого, в нижнем углу, карандашом дата и одно слово. Диван. Кровать. Парта. Метро. Ларёк. Мастерская. Скамейка.
Восьмой она рассматривала долго. Мужчина средних лет, глаза закрыты, в жилете со светоотражающими полосами, сидит на ступеньке и ест. На обороте: ларёк. Кто это, она представить не могла — и не могла решить, надо ли спрашивать.
Девятый, десятый, одиннадцатый. Женщина, ребёнок, молодой человек, которого она не знала.
Двенадцать листов, и на всех закрытые глаза.
Последней была она.
Лежит на столе, глаза закрыты, лицо повёрнуто и прижато к левому предплечью, правая рука на клавиатуре. Рука опять нарисована плохо: пальцы не той длины, указательный длиннее среднего на целую фалангу. Но положение руки на клавиатуре верное: мизинец лежит на пробеле. Это её привычка; сама она о ней не знала.
На обороте карандашом две строки.
Первая: мама, учительница сказала — нельзя, надо рисовать с открытыми глазами. Я сказала: открытых я не умею.
Вторая: у людей с открытыми глазами взгляд всё время в другом месте.
Она прочла дважды.
Она написала Чжоу Яо: получила.
Чжоу Яо: последний — это ты.
Я узнала.
У тебя во сне рука вот такая, сказала Чжоу Яо. Мизинец всё время на пробеле.
Она посмотрела на свою правую руку.
Чжоу Яо: учительница велела на следующей неделе сдать одну с открытыми глазами. Я не сдам.
Почему?
Не умею.
Она набрала строку, посмотрела на неё две секунды, стёрла и ответила: как знаешь.
Чжоу Яо: Лао У полинял?
Нет.
Ты не помогай.
Она сложила двенадцать листов в прежнем порядке, лицом вниз, на угол стола и придавила чайной чашкой. Восьмой вытащила и подложила под тетрадь: светоотражающий жилет, ступенька, ларёк. Кто это, она не поняла; решила спросить на следующем видео.
В аквариуме Лао У сидел под корягой, панцирь ещё чуть темнее, чем на прошлой неделе. Она сыпанула щепоть корма; он не вышел. Она подождала десять секунд и ушла.
Бывший муж тоже прислал строку: отправить рисунок она сама захотела, я не смотрел. Ниже ещё: она в последнее время поздно ложится.
Она прочла это дважды и не ответила. В правом верхнем углу экрана прыгал вход в конференц-ссылку.
Семнадцать часов пекинского времени. В Бонне десять утра, в Кейптауне одиннадцать; за окном кашгарского офиса уже стемнело.
Сторон на связи девять: две линии из Кашгара, Миюнь, Наньшань, шанхайская Тяньма, Бонн, Кейптаун и двое молчаливых наблюдателей — один от фонда, другой без ведомства.
Лао Тан занял проектор в переговорной, и первый слайд нёс одну фразу: «настоящее совещание не формирует внешних выводов». Он её произнёс; никто не возразил, и никто не поддержал.
Первым заговорил Лу Вэймин. Он потребовал вписать в памятку абзац: результат может происходить из систематической ошибки общей цепочки анализа, с пометкой, что абзац его. Закончив, он выключил камеру.
Представитель Миюня сказал: мы только поставляем данные, в выводах не участвуем; названия нашей станции в разделе выводов быть не должно.
Наньшаньский сказал: нашему руководству нужна версия на просмотр.
Боннского звали Крамер; мужчина лет пятидесяти, и пока он говорил, в руке у него всё время крутилась ручка. Он высказался прямо: эта штука — либо самое большое событие в нашей области за век, либо коллективный конфуз. В обоих случаях я не хочу быть первым — и последним не хочу. Наши данные лицензируются только под нашей релизной версией; хотите нашу релизную версию — на ней стоит имя нашей группы.
Ван дер Мерве из Кейптауна сказал: данные мы дадим. Дадим — так дадим, имени не надо.
Ху Ису сидел на линии машинного зала с открытым микрофоном. Он сказал то, чего не следовало: тогда не будем ставить имена, поставим названия учреждений.
Лу Вэймин включил камеру и осадил его: под названием учреждения не отвечает никто.
Ху Ису замолчал.
Наньшаньский откашлялся и предложил другое: или мы снаружи говорим «приборы» и прижимаем дело на полгода, пока сами не пройдём цепочку.
А кто будет делать эти полгода, спросил Лу Вэймин.
Те же люди.
Значит, те же люди и разносить, сказал он. Не прижмёшь. Ты просто переводишь это с бумаги в рты. Рты быстрее.
Наблюдатель от фонда вставил: по-моему, это направление стоит рассмотреть. Сначала стабилизировать ожидания.
Чжоу Янь смотрела на ряд миниатюр на экране. Она посчитала: из девяти клеток четыре за то, чтобы прижать, три против, двое не определились. Она была одна из неопределившихся.
На тридцатой минуте перепалки Крамер вдруг сказал: не показать ли Урсуле Ковач.
Кто-то спросил: она же теперь другим занята.
Она всегда другим занята, сказал Крамер. Она возьмётся.
В переговорной сделалось тихо. Чжоу Янь спросила: что у неё за направление?
Когерентные среды. В ранние годы — турбулентность, потом бросила. Крамер сказал: если возьмётся, первым делом задаст вам один вопрос.
Какой?
Она спросит: откуда вы знаете, что это не организация.
Эту фразу никто не подхватил. Чжоу Янь записала имя в бумажную тетрадь, на поле, и обвела слово «организация»; круг вышел тяжёлый, кончик ручки выпятил на обороте ребро.
На сороковой минуте наблюдатель от фонда спросил: нельзя ли квантифицировать результат в показатель — так нам проще оценивать дальнейшие вложения?
Ему никто не ответил. Через семь-восемь секунд Лао Тан сказал: ещё рано. Наблюдатель сказал: хорошо, хорошо.
На сорок пятой минуте миюньский зачитал положение своей станции, быстро, в смысле: межведомственный обмен данными требует согласительного письма канцелярии станции, до выдачи письма сырые выборки наружу не идут. Домитав, он сказал: я вас не торможу. Я читаю, как написано.
Кто-то спросил: а что тогда за версия, которую вы сейчас поставили?
Он сказал: версия, которую наша канцелярия ещё не видела.
На пятидесятой минуте общий экран завис; Лао Тан в переговорной выругался в адрес сетевого кабеля и велел Ху Ису переслать рисунки заново.
Лао Тана от начала до конца занимало одно. Он сказал: если что и выпускать — станционным бюллетенем: не результат, не отчётный показатель, и пусть никто не несёт это за премией. Кто-то в переговорной коротко хмыкнул.
На шестьдесят восьмой минуте у Крамера забыли убить микрофон, и кто-то сказал по-немецки что-то, судя по звуку, предлагая ему идти обедать. Этого никто не коснулся.
В самый тугой момент Ван дер Мерве вдруг спросил: сколько сейчас в Кашгаре?
Ему ответили. Он сказал: у меня солнце совсем злое. У вас был снег?
В переговорной стало тихо на две секунды. Лао Тан сказал: был. На прошлой неделе.
И спорили дальше.
Чжоу Янь за всё совещание не сказала ни слова. Правый наушник барахлил; она перевела его на левое ухо, и камера это поймала. Лу Вэймин сказал: вам бы наушник сменить. Она сказала: м.
На семьдесят четвёртой минуте она заговорила.
Она сказала: выпускаем внутреннюю техническую памятку с временными метками. Без подачи, без внешнего. В памятке поимённо: какие данные дала каждая станция и кто сделал какой шаг. Будет позже спор — спорят памяткой.
Лу Вэймин сказал: вы вынули из бомбы взрыватель и закопали его в землю.
Закопанный лучше взорвавшегося сейчас, сказала она.
Никто не согласился, и никто не возразил. В конце сошлись на варианте Лао Тана: в графе подписи — «учреждения-участники», порядок по пиньинь. Порядок спорили ещё десять минут.
За десять минут до конца разговор сел на одно слово: писать «синхронно» или «коррелированно».
Лу Вэймин сказал: коррелированно. «Синхронно» пахнет причиной.
Крамер сказал: корреляция — слово статистическое, здесь оно как раз: никто не имеет права делать из него шаг вниз.
Ху Ису сказал: тогда это всё равно что не сказать ничего.
Крамер сказал: да.
Чжоу Янь улыбнулась перед камерой, быстро, и никто не увидел.
Договорились до фразы: между рядами остатков существует статистическая корреляция; оценка временного сдвига равна нулю. Лао Тан спросил: ноль писать будем?
Пишем, сказала Чжоу Янь.
Пишем, сказал и Лу Вэймин.
В девятнадцать двадцать по Пекину совещание кончилось.
Лао Тан остался в переговорной и, когда все вышли из связи, сказал: твоё сегодняшнее «закопанный лучше» я расслышал. Ты тянешь время.
Да.
Сколько вытянешь?
Пока не выйдет кто-то, кому сказать хочется сильнее, чем мне.
Лао Тан выключил проектор, комната потемнела. Он сказал: Чжоу Янь, у тебя сейчас в руках вещь. Промолчишь — она твоя; скажешь — она общая. Этот счёт ты умеешь считать сама.
Она сказала: умею.
Он сказал: и ещё. Я сегодня считал: из девяти клеток не определились двое, ты одна. Второй — Кейптаун, а ему имени и не надо.
Она сказала: я знаю.
До какого места тянуть?
Пока не заполнятся четыре пустые строки в памятке.
Лао Тан хмыкнул, взял термос и вышел.
В машинном зале она открыла памятку на третьей странице и вписала версии данных Миюня и Наньшаня в пустые строки. Осталось две. Обе — кашгарские собственные: сырые напряжения и файлы часов. Она их не заполнила.
В двадцать три сорок она вытащила события из окна синхронизации.
Порог стоял на трёх среднеквадратичных шума; рывок выше порога считается событием, с записью амплитуды и длительности. Она хотела сперва только посмотреть, не пуассоновское ли распределение интервалов — пуассоновское значило бы: эти рывки друг друга не знают, каждый дёргается сам по себе.
Не пуассоновское. Интервалы с тяжёлыми хвостами, и есть дальняя корреляция: после большого события мелкие на какое-то время густеют. Она прогнала анализ флуктуаций со снятым трендом: показатель 0,81; полная случайность дала бы 0,5. Она посмотрела на 0,81, переписала его и рядом не написала ничего.
Сначала она сделала обычную проверку: девять звёзд попарно, тридцать шесть пар, по каждой оценка сдвига. Тридцать одна пара легла в нулевой столбец, пять в другие. Те пять она разобрала: у четырёх не хватало отношения сигнал/шум, у одной не дочищен остаток известной двойной орбиты. Пару она выбросила и пересчитала остальное. Всё равно ноль.
Потом она посмотрела спектр мощности. Низкочастотный край поднимался как частота в степени минус ноль и девять, и поднимался до того края, какой позволяла длина окна. Это тоже была прямая. Оба наклона она выписала рядом: −0,9 и −1,52. Между двумя числами не было связи, которую она бы узнала.
Она перерисовала гистограмму размеров событий в двойных логарифмических осях.
У гистограммы белого шума есть талия: размеры собираются вокруг одного масштаба и сходят на нет к обоим краям. У этой талии не было; она шла толстой от самого маленького до самого большого, посередине не сужаясь, прямой линией в двойных логарифмах.
Она посчитала события: при трёх пороговых — за девяносто дней восемьсот шестьдесят семь. Самое большое больше самого маленького в триста сорок раз, без разрывов; она пробовала раскладывать по величине — как ни руби, корзины срастаются, пустого просвета не вырезать.
Она пересчитала на трёх порогах: 2,5; 3; 4. Наклоны −1,49; −1,52; −1,54. Наклон держался.
Последней она прогнала подгонку, по трёхпороговому набору: наклон −1,52, ошибка плюс-минус 0,07.
Ху Ису глянул через плечо в экран. Он сказал: этот наклон я видел.
Где?
Не вспомню. Во всяком случае, не астрономия. Как график с курса, который я на третьем курсе ходил слушать походя. Я на него сходил четыре раза.
Какой курс?
Не вспомню. Дома поищу.
Она не допытывалась. Она сохранила график и числа в тот каталог, похожий на кэш.
В бумажной тетради она записала: распределение размеров событий, двойные логарифмы, наклон −1,52 ± 0,07.
Подумала и добавила ниже: не шум.
Ещё подумала, зачеркнула «не шум» и поставила четыре слова: не знаю, что это.
Двенадцать листов всё ещё лежали на углу стола, двенадцатый лицом вверх. Человек с закрытыми глазами лежал на клавиатуре, мизинец на пробеле. Убирать она их не стала.