Юлианская дата 2459504, понедельник, утро.
Фразу Лу Вэймина «они едят из одного котла» Чжоу Янь ворочала два дня.
На третий день она переписала весь список с доски в бумажную тетрадь, помечая у каждого пункта входы. На середине переписывать расхотелось: в одной и той же графе она начала выводить одни и те же несколько слов.
Международное атомное время. Метки времени всех станций в конце концов возводятся к нему: водородные часы Кашгара, цезиевые Миюня, водородные Тяньмы сверяются каждая ежедневно, а сверки вместе взвешиваются в одно бумажное время. Эфемериды планет. У неё DE436, у Лу Вэймина DE440 — версии разные, дом один, и партия радиолокационных и оптических наблюдений, на которой стоят эфемериды, одна и та же, ошибки сильно коррелированы. Пылевой архив. Карт столба водорода и пылевого излучения на всё небо — две-три штуки, и весь мир ходит по ним. Модель плотности солнечного ветра — одна. Позиции пульсаров, собственные движения, параллаксы — один набор измерений, из одних и тех же нескольких статей. Алгоритм дисперсионных поправок — один. Пакетов анализа в мире осталось два с половиной, авторы внахлёст, и даже константа внутри них списана из одной и той же книги. Даже таблица дополнительных секунд одна, из одного циркуляра.
Она насчитала девять общих входов. Заведись в любом из девяти медленно плывущая систематическая ошибка — и остатки всех станций поднимутся в один и тот же миг, на одну высоту, и вместе опадут. Чем больше станций, тем дружнее подъём.
Эти двадцать три пункта выглядят двадцатью тремя ногами, а растут из одного скелета. Двадцать три ноги переломай по одной — скелет стоит.
Она написала на доске двадцать четвёртый пункт и тут же стёрла. Это не двадцать четвёртый пункт, это сноска к первым двадцати трём. В конце она вывела эти слова в правом нижнем углу доски, вне списка, как заметку на полях: общий предок.
Ху Ису зашёл с распечатками и увидел эти два слова.
Что это значит?
То, сказала она, что мы убили двадцать три пункта, а убили, возможно, двадцать три тени.
Тогда полгода насмарку.
Не насмарку. Мы переломали двадцать три ноги.
Ноги переломаны, скелет стоит — это и есть насмарку. Он говорил быстро: фраза ждала во рту, пока она закончит.
Знать, что это скелет, — не насмарку.
Он положил распечатки на стол и не ушёл. Наставница, чтобы убить скелет, что нужно?
Наблюдение, которое не ест из этого котла.
Где такое есть?
Она не ответила. Он не допытывался. Отведённые темы он не догонял никогда — но помнил и через несколько дней возвращался с другой стороны.
Убить общего предка можно было одним способом: найти наблюдение, которое не ест этих входов.
Она посчитала, каким старым оно должно быть. Международное атомное время сложилось в семидесятых; планетные эфемериды появились к концу шестидесятых и вошли в широкое употребление к восьмидесятым; цифровая дискретизация — ещё позже. Чтобы совсем не есть из этого котла, наблюдение должно быть старше тысяча девятьсот семьдесят второго.
Самые старые данные у неё были из 2004-го.
Архив лежал под главным машинным залом; от двери шёл картонный запах. Архивариуса звали Цяо, шестьдесят лет, в очках для чтения; он подтолкнул ей переплетённую книгу. Зимой 2000-го в кладовке лопнула труба отопления и подмочила партию; неподмоченное позже уничтожили по процедуре списания — список здесь.
Она листала. Тридцать семь катушек, ранняя — 1981-й. Про подмоченную партию стояло только «годы не установлены, двадцать четыре катушки».
Есть каталог чего-нибудь более раннего?
Мастер Цяо покачал головой. До восьмидесятого в эту книгу не входит. Тогда ленты ходили со станцией: кто дежурил, тот и уносил; на пенсии одни сдавали обратно, другие нет.
А те, что сдали?
Сданные перекаталогизировали один раз, в партии 2001-го. Перекаталогизировал я. Он отогнул книгу на две страницы назад и показал строчку, написанную карандашом, очень мелко: при перекаталогизации недостаёт трёх ящиков, исходные номера сплошные, предположительно в хранилище не возвращались.
По трём ящикам есть список содержимого?
Номера ящиков есть. Содержимого нет.
Она переписала номера трёх ящиков. Переписав, спросила: где эти три ящика теперь?
Мастер Цяо снял очки и протёр их рукавом. Девушка, сказал он, чем старше вещь, тем дольше она живёт в чьей-то памяти. Человек уходит — и вещи больше нет.
Она позвонила Лао Тану.
Зачем тебе это?
Ищу наблюдение без современных часов.
На том конце помолчали три секунды.
Съезди к старику Хэ.
У него что-то есть?
В девяностых станция чистила склады, и он увёз домой свою часть. Трёхколёсная тележка, два рейса. Я ему грузил: один картонный ящик, сплошные ленты. Внутрь он мне смотреть не дал.
Где он сейчас?
В Пекине. Дам адрес. Чжоу Янь…
М.
Поедешь к нему — не удерживаю. Но после него это перестанет быть делом станции.
Я знаю.
Ты не знаешь.
За день до отъезда она зашла в мастерскую Эли. Эли точил деталь на тисах, круг визжал; она постояла, дважды крикнула — он выключил.
Я уезжаю на три дня. Покорми Лао У один раз, в среду. Корм на дверце холодильника, одна щепоть, не больше.
Линьку я не делаю, сказал Эли.
Только покормить.
А вода?
Двадцать.
Эли вытер ладони ветошью и посмотрел на неё. Этот твой рак — панцирь почернел, как сердце тарелки.
Она не приняла.
Куда едешь?
В Пекин.
Зачем в Пекин?
За одной катушкой.
Эли перекинул ветошь через тиски и не улыбнулся. Он сказал только: в тот день, когда ты поднималась на башню, я стоял внизу и видел, как ты встала на лестнице.
Она промолчала.
Встала ты на трёхсотой, сказал Эли. Я считал.
Она снова промолчала. Эли тоже замолчал, нагнулся, поднял с пола гайку, положил на верстак, выровнял. Он сказал: ладно, рака накормлю. Поезжай.
Юлианская дата 2459504, после обеда, Кашгар — Урумчи.
Жевать резинку она начала за десять минут до посадки. На наборе высоты шипение в правом ухе поднялось на полтона и осталось на новой высоте. Она сглотнула дважды — без толку — и оставила его. Когда машина вышла на эшелон, шипение до прежнего, земного уровня не вернулось: осталось чуть острее, чем на земле. Она запомнила эту высоту, как запоминают риску на шкале.
Соседка везла ребёнка; ребёнок всю дорогу рвал один лист бумаги на тонкие полоски и заправлял их по одной в щель сиденья. Чжоу Янь разложила на откидном столике распечатку CSV Лу Вэймина; ребёнок потянулся; она отодвинула бумагу на пол-локтя.
Телефон дрогнул. Чжоу Яо: рисунок отправила, SF, номер, четырнадцать цифр после SF.
Она ответила: хорошо.
Чжоу Яо: не потеряй.
Она переписала номер на последнюю страницу бумажной тетради, ошиблась в одной цифре, зачеркнула, переписала заново.
Сели в сумерках, пересадка четыре часа. В зале ожидания она прошлась по распечатке ещё раз и остановилась на самоконтрольной величине в третьем столбце: Лу Вэймин записывал не данные — конвейер. На поле она приписала строку: он тоже себе не верит.
Диктор дважды объявлял задержки; её рейса среди них не было. Она послала Лао Тану: адрес старика Хэ получил, завтра утром поеду. Лао Тан вернул одно «м».
В одиннадцать сорок ночи — Пекин. Она взяла комнату в гостинице у Третьего кольца; окно выходило в стену.
Перед сном она разложила по порядку завтрашние слова. Сначала остатки, от припухлости на правом плече гистограммы и трёх похорон по одной; потом сложение девяти звёзд, совместная значимость; потом две кривые, поднявшиеся разом на одной оси времени; число — последним. Она оставила число на конец, потому что, сказав его, дальше объяснять нечего: остальное спросит сам.
Она прогнала порядок дважды, оба раза одинаково. Прогнав, выключила свет; шипение в правом ухе стояло на новой высоте. Она подумала, что завтра надеть, думала тридцать секунд и уснула.
Юлианская дата 2459505, утро. Три этажа, старый дом без лифта. На лестнице сложены капуста и старые картонные коробки; к стене привинчен ряд молочных ящиков.
Она простояла внизу десять минут, прежде чем подняться. Не потому что колебалась — она понимала: дверь откроется, и дело выйдет из Кашгара, а вышедшее уже не вернёшь обратно в станцию. Слова Лао Тана — после него это перестанет быть делом станции — она прокрутила на лестнице ещё раз, по бюджетной линии: выйдет из станции — в бюджете будущего года появится пара лишних глаз; пара лишних глаз — лишнее место подписи; лишнее место подписи — лишний человек с правом сказать «подождём ещё». Она дважды обмотала ремень сумки вокруг руки, размотала и поднялась.
Дверь открылась на щель, дверная цепочка висела. Цепочку сняли; за дверью стоял старик в вязаном жилете, под ним рубашка, ворот застёгнут на вторую пуговицу.
Хэ Чжаотину было семьдесят четыре. Он потянулся принять сумку; рука дрожала, и ремень два раза цеплялся за крючок, прежде чем снялся. Голос у него был громче необходимого — громкость человека, который себя не слышит.
Кабинет смотрел на север. Одна стена книг, одна стена лент. Ленты стояли в пластиковой таре, на корешках подписи от руки, синие чернила, почерки разные, кое-где расплылись. Она постояла у стеллажа и прочла: 69.11 градуировка, 70.3 поток, 71.8 солнечное радио, 73.5 пробный приём отражений от Луны. На верхнем ряду лежала пыль, и в пыли один след от пальца — недавно трогали.
Он налил ей чаю. Чашка пришла на блюдце, и, когда он её ставил, блюдце звякнуло о стеклянную столешницу.
Она говорила двадцать минут. От припухлости на правом плече остаточной гистограммы, через похороны трёх линий по одной, сложение девяти звёзд, четыреста световых лет и восемь тысяч двести, поднявшиеся разом на одной оси, до тяньминьских 4,6. Говорила она не быстро и не медленно, и от начала до конца в этом не было ни одного прилагательного. Другого способа она не умела.
Хэ Чжаотин не перебивал. На середине он встал, долил воды и вернул чашку к её руке; блюдце звякнуло снова.
Закончив, она ждала.
Первым он спросил не про данные. Чья ты ученица.
Она назвала имя.
Шесть лет, как её нет, сказал он.
Шесть лет.
М. Он снял ладони с колен и положил обратно.
Потом спросил: этот остаток — он после вычитания всего?
Да.
После вычитания всего — всякий норовит положить туда что-нибудь своё, сказал он.
Она не приняла. Он и не ждал.
Он спросил: дети у тебя есть?
Есть. Двенадцать.
М.
Больше он не спрашивал и к данным не возвращался.
Она договорила недосказанное: мне нужно наблюдение, не евшее современных входов. Времён кварцевых часов, с эфемеридами, посчитанными вручную; чем старше, тем лучше.
Атомных часов тогда не было, сказала она.
Кварцевые, сказал он. Сверялись раз в сутки с коротковолновыми сигналами времени. Миллисекунды.
Тогда этот нулевой сдвиг в пределах 0,3 секунды…
Он не подхватил. Она договорила сама: плохие часы стирают синхронность, но не создают её. Пусть ось времени 1968-го сгнила; пока та штука на месте, это наблюдение, которое не ест из этого котла.
Она сидела и ждала его слов. Он сидел, ладони на коленях, глядя на подоконник.
Потом он сказал что-то. Он сидел справа от неё, её правое ухо было к нему. Она не расслышала.
Что вы сказали?
Он возвысил голос — возвышение стариковское, не то, каким говорят с глухими: я спрашиваю, сколько составляет сдвиг.
Ноль.
Ноль сколько?
Ноль. В пределах ошибки, 0,3 секунды.
Хэ Чжаотин сказал «м». Опершись о край стола, он встал, подошёл к стеллажу и задрал голову. Искал он долго — так долго, что она хотела подойти помочь и не осмелилась.
Он стянул картонную коробку; с крышки сорилась пыль. В коробке три катушки, пластиковая тара, синие чернильные подписи.
Он поставил коробку на стол, положил ладонь на крышку и не сразу снял её.
Апрель шестьдесят восьмого, сказал он. Мне тогда было двадцать два.
Она ждала.
Радиолокационная станция на северо-западе, аппаратура из военной в гражданскую, номер давно снят с учёта; теперь на том месте поле годжи. Градуировку мы делали каждый день, записывали системную температуру шума и усиление. Подъём в четыре утра; первое дело — холодное небо, потом горячая нагрузка, потом запись. Четыре раза в день, триста шестьдесят дней в году. Два года и три месяца.
Она спросила: что можно увидеть в записях градуировки.
Ничего, сказал он. Градуировка существует для чужих данных. Она сама выводов не производит. Она только говорит тебе, та ли сегодня машина, что была вчера.
Записи шли в двух экземплярах: один на бумагу, один на ленту. Бумажный сдали наверх, и больше о нём не спрашивали. Три ленты я оставил себе. О них тоже не спрашивали.
Он снял ладонь с крышки.
Он подтолкнул коробку к ней, в круг света настольной лампы.
На этикетке: 68.4.7 калибровка / для градуировки. Вторая точка расплылась и слилась в жирную кляксу.
Она раскрыла бумажную тетрадь, на углу чистой страницы перевела дату в юлианскую и записала:
2439954.
Она закрыла тетрадь и защёлкнула колпачок. Хэ Чжаотин уже вставал за термосом, идя медленнее, чем входил.
Одну катушку она взяла, две он оставил. Катушка не легла ровно в компьютерную сумку; она подложила под неё свитер. Она спросила, почему он отдаёт её.
Он сказал: ты вернёшь.
Внизу она написала Лао Тану: взяла одну. Апрель 68-го.
Лао Тан ответил быстро: он тебе дал?
Дал.
Много позже Лао Тан прислал строку: тогда ты должна ему уже не одну катушку.
Она не ответила.
В тот же день после обеда она из гостиницы позвонила Ху Ису и велела искать ту радиолокационную станцию.
Ху Ису отозвался через сорок минут: одна строка. Некая часть, некая станция, расформирована в 1979-м; судьба личного состава не документирована.
Есть ещё что-нибудь?
Акт передачи. Переданы казарма и три грузовика. Графа оборудования пустая.
А оборудование?
Списано. Либо вывезено. Либо до сих пор лежит под годжи. Наставница, копать дальше?
Копай. Есть ли за те два года на станции другие записи — бумажные тоже годятся.
Он согласился.
Вечером она вынула катушку из сумки и долго смотрела на неё на столе. Пластиковая тара пожелтела, на углу трещина, трещина заклеена прозрачным скотчем. Она отщёлкнула крышку: бобина лежала внутри, лента намотана ровно, поверхность чуть отблёскивала. Она упёрлась пальцем в зубцы бобины и повернула на пол-оборота: крутится, с лёгким сопротивлением.
Ближе к краю магнитный слой пошёл морщинами, пальца на два ширины. Что это значит, она не знала — и знала, что испытывать это нельзя.
Она уложила катушку обратно в тару, в сумку, подложила свитер. Перед тем как лечь, записала в бумажную тетрадь: 68.4.7, три катушки, взяла одну. Должна две.