Десятого января, в 02:03 ночи, сервер сотрудников вытолкнул строку:
> AC-0417: когнитивное сглаживание выполнено (расписание системы; оператор: система). > Процесс восстановления счёта окончен. Текущий статус: онлайн. Тариф: базовый.
Лян Чэн не спал; сидел за столом и смотрел на строку. Антистатический мешок на столе пуст: кейс вчера забрала жёсткая коробка Хэ Юя — остался только круг следа. Он открыл главную страницу счёта. Миниатюра сменила ракурс — та же спальня: кровать заправлена, за дверью висит тёмно-синий кардиган. «Онлайн» — зелёным; рядом строка мелко: последняя активность: 2024-01-10 02:03.
Активность. Сглаживание система называла активностью.
В 02:10 он отправил Хэ Юю: сделано. Ответ пришёл не медленнее: спи давай. Он положил телефон экраном вниз, лёг и до рассвета проспал два часа.
Он один раз открывал страницу набора. Палец завис над тем номером — этот номер он знает наизусть, оканчивается на 0417. Провисел так с десять секунд; он вышел, на главную, и главную закрыл. Та, из снимка: время остановилось утром четырнадцатого марта девятнадцатого года, девять пятьдесят два. Всё, что было до того, она помнила: фасоль, печь на угле, аренда восемь в месяц, два сына — один в средней школе, другой в старшей. Всё, что после, — ни одной вещи. Она не знает, что есть этот номер, не знает, что была задолженность, не знает про понижения, не знает про тот день, когда она узнала его. Дозвонись он — первым же словом спросила бы: вы кто?
Базовую плату сорок пять в месяц он перевёл на автоплатёж. Первое списание — четырнадцатого февраля.
Компьютер закрывать не стал; вытащил план платежей. Декабрьский, переписанный на январь. Прокрутил до двух строк посередине — AC-0417 · плата за место 105.00/неделю, оплата за другого · отсрочка 6.00/неделю. Сто одиннадцать в месяц — те две строки, что он тогда обвёл дважды. Провёл через обе черту — медленно, линия за линией. Внизу добавил строку: базовая плата 45.00/месяц (автоплатёж). Ниже — платёж по Баллам 1,166.67/месяц, первый взнос 15 февраля. Новый план сохранил, не печатая, — впервые эту таблицу не нужно клеить на холодильник.
Перед тем как выключить компьютер, ещё раз взглянул на остаток: 7,467.62. До пятнадцатого февраля — аренда, платёж по образовательному кредиту, первый взнос: прикинул в уме — вытянет. Впритык, но вытянет.
Тринадцатого января, в субботу, он сходил на рынок. Пять лет не заходил на рынок — доставка, столовая, круглосуточный магазин, три места по кругу. У входа ветер; пластиковые навесы гремели. Он стоял у мясного прилавка, не зная, с какого куска начать; рядом тётка с холщовой сумкой потрогала кусок грудинки, потрогала соседний, показала на потроганный: вот этот, говорю. Он дождался, пока она закончит, повторил движение с двумя оставшимися: один твёрдый; другой под пальцем проседает и медленно подаётся назад. Он взял тот, что подаётся.
Продавец сказал: тринадцать восемьдесят. Он взял два цзиня — двадцать семь и шесть. Продавец спросил, порубить ли; он сказал: не надо, дома сам порежу. Расплачиваясь, глянул на бирки прилавка: соседний кусок — 15.8, с табличкой «свинина чёрной щетины». Про щетину он не спрашивал.
Белый сахар дома был — пакет начатый, сбился в ком. Бадьяна не было; у прилавка с приправами купил маленький пакет — четыре юаня. Тёмную сою взял в супермаркете внизу; на бутылке оттиснуто: «соевый соус для тушения, цвет красный, блеск яркий». С покупками он встал у выхода с рынка и пересчитал мешок: сахар, бадьян, соя, мясо. За семь лет командировок он не терял ни одного чека; этих четыре вещи сегодня сосчитал трижды.
У прилавка с приправами он написал Лян Чуаню: завтра в полдень ко мне обедать. Буду делать хуншаожоу.
Ответили быстро: а ты это умеешь?
Не умею. По рецепту.
Откуда рецепт?
Он постоял над этой фразой, потом ответил: От мамы.
На этот раз на том конце помолчали несколько минут: Ладно. Во сколько.
В двенадцать. Нюнюй не бери — её мама повезёт её к бабушке.
Четырнадцатого, в девять утра, он сперва прибрал кухню. Этой кухней он пользовался мало: на плите одна кастрюля, маслёнка, солонка. Доску купил в год переезда; следов ножа почти нет.
Мясо оттаяло настолько, что пошёл нож; он нарезал, как запомнил из шагов, — куски с прокатом. Её куски с прокатом он видел: на один укус, некрупные. Его вышли крупные; сняв целую тарелку, все разные — смирился.
В кастрюлю с холодной водой. Поднялась пена — снял ложкой. Этот шаг ему знаком: пену снимать он мастер — чайник в офисной чайной он каждый день наблюдал. Снял до прозрачного бульона, мясо вынул, обмыл тёплой водой.
Потом карамель. Белого сахара две ложки. Ложка дома — фарфоровая, из тех, что для супа; зачерпнул две, малый огонь. Сахар таял в масле, пошли пузырьки; он смотрел, и когда пузырьки из крупных пошли в мелочь, у края кастрюли поднялась струйка дыма — всего одна; карамель почернела. Пригорела.
Он вылил то, что было в кастрюле, вымыл её и начал заново. Во второй раз ложку сменил на малую, чайную — две с половиной. Огонь прикрутил до самого малого, кастрюлю держал на полпальца от огня, покачивая. Сахар растаял, пошли пузыри, пузыри измельчились, ушли в красноту унаби. Мясо влил, перевернул, ровняя; тёмной сои пол-ложки, бадьяна одна, крутой кипяток — чтоб покрыло. Крышка, малый огонь, двадцать минут, не открывать.
Эти двадцать минут он просидел на низеньком стульчике в кухне — так, просто сидел. Таймер стоял на плите, отщёлкивал секунды. Вспомнил её «говорить — до закипания кастрюли»: по телефону она могла рассказать обед целиком — до кастрюли, что закипела. Теперь кастрюля кипела у него: гул-гул, ровно.
Рецепт этой кастрюли она рассказывала дважды. Первый раз — в той кухне, белая плитка, жёлтые швы: готовила и говорила; дошла до «малый огонь, двадцать минут» — снаружи отсчёт вышел, половина не договорилась. Второй — те самые тридцать секунд: от начала до конца, шага не пропустив, договорила — и оборвалась. Между двумя рассказами — пять лет. Пять лет он не готовил ни одного мясного.
Когда таймеру оставалось четыре минуты, он достал миски. Мисок две; палочек взял три пары. Глянул на лишнюю пару в руке — вернул в ящик, закрыл.
Таймер отщёлкнул — крышку он поднял. Бульон ещё широк; мясо торчит из бульона спинками. Рецепт дошёл сюда; осталась последняя фраза.
Перед тем как выключить — на сильном огне упарить.
На сильном огне упарить. А дальше? На этом тридцать секунд встали. Упарить до какой поры — упарено; когда выключать; каким соус бывает, когда повиснет на мясе; сколько времени остаётся до того, как пригорит дно, — ничего этого в тех тридцати секундах не было. Он стоял у плиты, выкрутил огонь на сильный; бульон в кастрюле закипел разом, круто; по краям лопались масляные пузыри, с треском.
Он написал Лян Чуаню: упаривать — до чего довести, когда готово?
Ответ: не знаю. Может, поискать?
Искать не стал. Положил телефон на плиту экраном вниз, взял лопатку. Бульон кипел; он дважды подвинул — соус стекал с лопатки, жидкий. Он ждал. Звук в кастрюле сменился: из водяного — в масляный; выпрыгнула масляная искра, легла на тыльную сторону ладони, выжгла красную точку — руку он не отдёрнул. Соус загустел; лопатка провела по дну — осталась полоса; он сосчитал до трёх, полоса не затянулась. И принял себе такую меру: провёл — дно голяком, три секунды не затянулось — выключать.
Первый раз досчитал до пяти — полоса всё не затягивалась; ждать не посмел, выключил. Выловил кусок: мясо блестит, соус повис на коже. Попробовал: горячо; солёно-пресно не разобрать — обожгло. Отложил кусок к краю миски, выждал две минуты, попробовал второй. Теперь прожевалось; хорошо или нет — не сказать. Этого он не делал никогда: с чем сравнить — нет.
В 11:50 всё вышло из кастрюли, лёг полной тарелкой.
Сперва он закрыл газ. Закрыв, постоял; вынул из ящика ручку и стикер и написал: Газ закрыла? Написав, подложил под магнит на двери холодильника, буквами наружу. Отступил на полшага, посмотрел: та же позиция, та же высота, что у той, из памяти.
Убирая, вспомнил одну вещь. После звонка сына Лао Гуаня он ответил на номер с концом 6621 одним сообщением: деньги не от компании; перевела одна из родни, для старика. Пять дней как ушло: ни ответа, ни второго звонка. Хотел занести это на стикер; подумал — не занёс. Стикер в футляре бейджа всё те же десять строк; сверху он ничего не добавил.
В 12:05 зазвонил дверной звонок. Лян Чуань — две бутылки пива и кулёк мандаринов; на пороге первым делом носом:
— Пригорело?
Обводка его глаз уже не краснела; под глазами — две сини, синь недели недосыпа.
— Пригорела одна кастрюля сахара. Это вторая.
Лян Чуань поставил пиво на стол, прошёлся по кухне; увидел стикер на холодильнике — встал, посмотрел две секунды, ничего не сказал, а на выходе машинально расправил фартук — фартука не было — и разгладил полотенце, висевшее на спинке стула.
На столе два блюда: хуншаожоу и капуста с тофу. Лян Чуань взял кусок, пожевал, молчит; взял ещё.
— Как? — спросил Лян Чэн.
— Солёно, — сказал Лян Чуань.
Лян Чэн взял сам. Солёно, точно. Тёмной сои пол-ложки, да ложка у него крупнее её; во второй карамели, когда рука дрогнула, добавил ещё с малую ложку сахара. Солёно. Жуя, вспомнил её «у мамы в последнее время язык не тот, всё на один вкус». Вкус удалили больше двух лет назад; в последний раз, когда она варила эту кастрюлю, — попробовала ли, что за вкус попробовала, — не знает никто.
— Солёно — и пусть, — сказал Лян Чуань. — Мамино тоже солёным выходило. Она к соли привычная.
Под солёное мясо съели по две миски риса. Пиво открыли: Лян Чэн выпил одну, Лян Чуань — две.
К половине обеда Лян Чуань вынул телефон, ткнул несколько раз и подал. Экран перевода: 37.20.
— Утром выставили, — сказал Лян Чуань. — Я смотрел: накопленное присоединили — двести пятьдесят три и два. Из них тридцать семь и два — мои. Двести шестнадцать за отстранение — твои; я считал: платить тебе. За кого ты в отстранение ушёл — другой разговор; счёт есть счёт.
Лян Чэн взглянул на него и подтвердил приём. 37.20 — пришли. За пять лет Лян Чуань отправлял четыре перевода, двадцать пять тысяч пятьсот, — ни один не дошёл. Это первый дошедший: 37.20; в назначении — «прототип».
— Квартиру на той неделе переоформили, — сказал Лян Чуань. — Деньги дошли?
— Дошли.
— Те семьдесят тысяч Баллов — гаси поскорей, — сказал Лян Чуань. — Из квартирных денег. Проценты на плечи не вешай: я читал, по тому пункту расплатиться в первые два года — выгоднее всего; дальше одни проценты.
— В понедельник пойду, — сказал Лян Чэн. — Досрочное погашение; запись на понедельник, на первую половину дня.
— Тогда всё, — Лян Чуань загибал пальцы. — Квартира — закрыта. Долг — закрыт. Восстановление — сделано. Осталось сорок пять в месяц. — Он опустил руку. — Сорок пять в месяц, брат, это я понимаю — это называется: по силам.
Лян Чэн не подхватил. «Расплатиться в первые два года — выгоднее всего»: таких чисел Лян Чуань прежде не считал вовсе; вся его арифметика пять лет назад — четыре неподтверждённых SMS. Теперь само сыплется.
— Хватит, — сказал Лян Чэн.
— Чего хватит.
— Счета закрыты.
Лян Чуань фразу не подхватил. Загреб два раза, отложил палочки, взял снова, взял кусок мяса — не съел, положил на край своей миски.
— Позавчера Нюнюй бабушке звонила, — сказал он.
Лян Чэн на миг остановил палочки.
— Две минуты. Говорили две минуты, — сказал Лян Чуань. — Она вышла ко мне и рассказывает: бабушка спросила, чьих будешь. Она говорит: я Нюнюй. Бабушка: а, Нюнюй. Которая Нюнюй. Досюда Нюнюй рассказала и спрашивает меня: бабушка что, меня не помнит?
— Что ответил.
— Сказал: бабушка только переехала, помаленьку вспомнит, — сказал Лян Чуань. — Поверила. Ребёнка обмануть легко. — Он поднёс тот кусок ко рту и съел. — Меня обмануть не легко. Я сидел снаружи и слушал всё целиком. Две минуты — и голос на том конце один в один прежний. Один в один, брат. Только не знает, кто такая Нюнюй.
— Что ещё говорили.
— Спросила, ела ли Нюнюй, — сказал Лян Чуань. — Нюнюй сказала: ела. Она: поела — и хорошо. — Он передал интонацию, и вышло похоже, хвост фразы падал. — Когда прощались, Нюнюй сказала: пока, бабушка. А оттуда: эй, беги потише.
Договорив, Лян Чуань умолк. Налил себе полстакана — не пьёт, стоит.
— Брат, скажи — не странно ли, — сказал он. — Не знает, кто такая Нюнюй, — и велит бежать потише.
Лян Чэн молчал. Остаток соуса в кастрюле давно остыл, схватился на дне — белый от жира.
— Я два дня думал, — сказал Лян Чуань. — И понял одну вещь. Те две минуты Нюнюй была рада. Повесила трубку — скачет. Её не волнует, помнит ли её бабушка; её волнует, что телефон прошёл. — Он допил остаток. — А меня волнует. И что с того, что меня волнует.
Он опрокинул пустой стакан на столе.
— Брат.
— Ага.
— Я «Моменты» вычистил.
Лян Чэн смотрел на него.
— Все стёр? — спросил он.
— Все, — сказал Лян Чуань. — И тот тоже. Закреплённый, тот, где тридцать семь лайков. Перед тем как стереть, глянул: тридцать семь лайков, и ни к одному лицо не приложить. — Он помолчал. — После стирки телефон полегчал. Ты не смейся. Полегчал взаправду — как будто вынул из-за пазухи то, что пять лет таскал.
Лян Чэн не улыбнулся. Он встал, посадил на огонь последний остаток соуса в кастрюле — на сильный. Соус растаял, зазвучал; он сосчитал до трёх и выключил.