В день рождения мать с утра варила два яйца.
Яйца катались в котле, а я слушала из-под одеяла. То дно в ушах ещё было тут. Качнётся — отзовётся. Я считала от единицы: к одиннадцати оно всё ещё качалось. Считать его — как считать курице яйца; пока считаешь, на душе ровно.
Мать вынесла лапшу; в ней лежали два яйца. Отец сидел через стол, посмотрел на меня немного и сказал: двенадцать.
Я сказала: двенадцать.
Отец сказал: ешь.
Сказав — склонился к своей. Отец ел скоро, в три глотка; доел, отодвинул чашку и курил. Выкурив полпапиросы, он взглянул на мои два яйца и ничего не сказал. В прежние годы, в мой день, он тоже так взглядывал. Этот взгляд был каждый год и надёжнее слов.
Я ела лапшу. То дно подстилало в ушах; пар от похлёбки поднимался — всё проходило поверх него. Я ещё понимала. Пока вот — понимала. Я слышала, как воробьи во дворе говорят каждый своё, как от ткацкого цеха через два ряда домов идёт гудение, и внутри капля чего-то ещё. Та капля и есть оно. Глоток лапши — оно качнётся раз. Я жевала медленнее — пусть качнётся лишний раз.
После завтрака мать мыла посуду. Я сказала: пойду пройдусь.
Мать сказала: шапку надень.
Сперва пошла в контору. Снег на дороге солнце расплавил наполовину; по обочине вмятины следов, в вмятинах вода. Я ступала от края до края и считала шаги. Сорок семь — ворота конторы.
Та полустолешница на первом этаже, восточный конец, стояла; столешница пустая. Канцелярского зажима нет, квадратной машины нет; гвоздь в стене остался, над гвоздём белый след. Стеклянная дверь заперта. Дохнула на стекло — провела пальцем черту. Проведя, стёрла рукавом. Мастер Цяо был во внутренней; сквозь стекло увидел меня, помахал: уходи. Я тоже помахала и ушла.
Потом обогнула ряд домов Ван Чаошэна. У него на подоконнике снег стаял наполовину, осталась белая половина. Мать его выбивала на дворе простыню; простыня махнёт — выйдет облако пара. Увидев меня, кивнула подбородком — привет. Я постояла, не вошла. На кане никого, на столе опрокинута чашка. Он ушёл на смену. Знай он, какой сегодня день, — тоже ничего бы не сказал. Его день прошёл тем же манером, на два месяца раньше моего. Какой у него день — я знаю; он думает, не знаю. Я не говорила, что знаю, он не считал вслух. У каждого в кармане своё число — и живут ладно.
По дороге назад солнце дошло до крыш. То дно ещё было, только мельче: как вода на дне чашки, качнётся — не так звучно. Пройду два шага — остановлюсь, послушаю. У своих дверей оно качнулось ещё дважды; эти два я тоже сочла. Вместе с утренними — тридцать девять.
На обед была капуста с крахмальной лапшой. Мать положила мне лишнюю ложку мяса. Я поела; сморило — легла на кан в полдень.
Сон был неглубокий. Во сне будто кто-то мёл двор: взмах — взмах.
Проснулась — в комнате тихо.
Я полежала с открытыми глазами. Дна не было.
Я села. В ушах пусто. Потрясу головой — звучит только то, что сама потрясла. Я встала, вволокла ноги в туфли и пошла включать радио. Включила — шорох. Я повела по станциям: одна, другая, и обратно. Шорох — просто шорох. Прежде под шорохом лежал слой, его нащупаешь и с закрытыми глазами. Теперь шорох ложился прямо на уши — холодный.
Радио я выключила. Выключив — снова включила, повела туда, где станций нет, и оставила шорох звучать. С закрытыми глазами слушала трижды. Все три раза голое, ничего не подстилает.
Мать в наружной вязала кофту, спица о спицу. И этот звук я слышала. И человечью речь слышала. Только слоя не стало.
Я стояла на полу и подняла обе руки. До половины — и остановила. В кистях тяжесть. Как несёшь стопку мисок — поверх только что поставлена ещё одна. Я опустила руки; тяжесть осталась в ладонях. На губах — нет. В руках — есть.
Я вернулась в комнату, вытянула тетрадь слов из-под подушки. Медная пуговица на углу. Уголок завернулся — придавила пуговицей ровно. С конца я не листала; я листала с начала. Первый — «свет». Первое слово, что я написала сама; знаки мелкие, черты сбились в кучу. К тридцать шестому страница истёрлась от пальцев в бахрому. Слова я не читаю — страница на месте, и довольно. Дошла до последней. Двести первый — разжать руки. Полстроки значения всё ещё пустая. Я примерилась карандашом — и отложила. Карандаш очинён позапрошлым годом, остриё ещё есть. Положила его обратно на тетрадь; пуговица — поверх, ещё раз.
Я села к окну. Оконная бумага светится. Снаружи дети пускают хлопушки: раз — и через даль ещё раз. Я слышала — только хлопушки.
Я не плакала. И плакать было не о чем. До полудня было — после полудня нет. В тот полуденный сон оно меня не трогало, и я его не трогала.
После полудня я сунула за пазуху медную пуговицу и пошла к радиотрансляционному узлу.
Снег растаял — на дороге грязь. Я шла по кирпичам. По кирпичам тоже со знанием: какой шатается, какой стоит — ноги помнят. Третий шаткий я обошла, не ступила. Проволока в пробое двери узла всё та же, концы в два оборота. Я сняла её, сжала в руке и постучала в окно проходной.
Мастер Цяо жарил на печке ломти булок, перевернул один. Увидев меня, не удивился. Он взглянул на меня, потом на проволоку в моей руке, прикрыл дверцу печи и подошёл.
Сегодня у тебя день рождения, сказал он.
Мм.
Машина тебе приберегена, сказал он. Та, что попроще. Простой — крепче.
Большую недавно увезли; он полквартала шёл следом за машиной. Осталась эта, маленькая, одна кассета, чёрный чехол истёрт по краям до белизны, на полке во внутренней. Мастер Цяо снял её, положил на стол, обмахнул рукавом.
Из ящика он вынул катушку. Бумажка на коробе пожелтела, знаки стёрлись. Ногтем он провёл по шву короба и зарядил ленту.
Часа хватит?
Хватит.
Красная лампа горит — значит, идёт, сказал он. Эта клавиша — пуск, эта — стоп. Перемотка — вот так крутить. Он показал раз. Я буду впереди. Крикни — приду.
У двери он остановился ещё раз.
В той комнате тепло, печь после полудня закрыта, сказал он. Вода в чайнике; остынет — сама налей.
Он ушёл. Я вошла в студию.
Комната была та же комната. На столе войлок, микрофон на стойке, обтяжка выстирана до белизны. Я прикрыла дверь, продела проволоку в пробой и закрутила концы как встарь — в два оборота. Закрутив, потянула: не поддаётся.
Я вынула тетрадь слов, положила на угол стола, поверх — медную пуговицу.
Я села перед микрофоном. Красную лампу нажала. Загорелась.
Сперва — отчитка. По обычному правилу.
Первый. Свет.
Второй.
Третий.
Я шла по номерам. Под каким слово — на губах; под каким — думай. Тридцать шестой вышел всего гладче. На тридцать седьмом я приостановилась на долю.
Тридцать седьмой, сказала я. Слова нет.
Пошла дальше. Тридцать восьмой, тридцать девятый. После сорокового шёл кусок слов про воду; и те вышли гладко, ни единой запинки. А под несколькими номерами слово вовсе не вспомнилось — я подавала номер, а за номером пустота. По правилу отчитки номер пустовать не может, слово — может. Такое правило я поставила себе сама; сегодня первый раз пригодилось. Пустой номер я подавала дважды — как бы постояла за него.
Дошла до пятидесятого и снова сверила с начала. Первый — свет. Под пятидесятым я сказала: полно.
Потом я сказала тот урок.
Я сказала: это рассказал брат с шестого набора. Он рассказывал — мне было одиннадцать; теперь говорю я. Кто после прослушает эту ленту — запомните за него.
Я сказала: от первого до пятидесятого — вещи. После пятьдесят первого — дела, которые ещё не кончились. Наше слово: сказал — и конец. Тамошнее слово: дело не кончилось — и слово не кончилось. Пятьдесят первый — это передача до половины. Обе руки на месте. Никто не разжал.
Я сказала: он зовёт это последним уроком. Имя сам себе придумал. Урока на ленте нет. Урок — вот здесь, у него.
Я сказала: теперь — вот здесь, у меня.
Досказав, я помолчала. Красная лампа горела. Лента шла. В комнате тихо; слышно, как лента трётся о головку, — и тот шорох не такой, каким был в полдень в радио. Этот шорох — внутрь, тот — наружу. Я различаю.
Что я делала дальше, помню не всё. Я посидела, ждала. Не пришло. В ушах пусто; я знала, что не придёт. Из чайника налила чашку, поставила остывать — не пила. Потом я придвинула губы к микрофону и сказала несколько фраз. Что сказала — не считала. Рот раскрывался и закрывался, а тяжесть в кистях всё была. Один раз мне показалось, что стопка мисок в руках потяжелела — будто поверх поставили ещё одну. Поставлена так поставлена. Руки я не разжала.
Лента дошла до конца; машина сама щёлкнула и встала.
Я вынула ленту, против лампы поглядела: с обеих сторон полная. Уложила в короб.
Перед выходом я затолкала тетрадь слов за пазуху, медную пуговицу сжала в ладони — вмятина осталась.
Я расправила проволоку и отомкнула дверь.
У двери стоял Вэй Дунцюань.
Сколько простоял — не знаю. Он стоял у самого косяка, мешок через локоть, другая рука в рукаве. Под ногами примял грязь двумя пятнами — одно побольше, другое поменьше, рядом. Мастер Цяо был в передней, у печи, не подходил. Место, где он стоял, — без ветра; из окна не видно, из проходной не видно. Кто умеет стоять на таком месте — тот знает, как стоит этот двор.
Записала? спросил он.
Записала.
Я подала ему ленту. Он принял и сперва взвесил в руке. Взвешивает он всегда так. Потом, через горловину, сунул ленту в мешок. Та квадратная вещь внутри пошевелилась, посторонилась; лента легла рядом с ней. Мешок не раскрыт. Он никогда не раскрывает.
Час? спросил он.
Час.
Он кивнул. Он сказал: я слушаю. Помолчал и прибавил: слушаю за ваш набор.
В ту его паузу я не подхватила. Всегда так: скажет — и ждёт. Сегодня я не подхватила. Он и не ждал: повернулся и пошёл, ступая по грязи, шаг за шагом, до края дороги.
Мастер Цяо подошёл убрать машину. Поставил на полку, накрыл тканью. Ткань он стряхнул дважды, прежде чем накрыть; вылетел пушок, сел на полку — он смахнул ладонью.
Ленту ему отдала? спросил он.
Отдала.
Ему — так надёжнее, сказал мастер Цяо. Он снял с печи ломти булок, отломил мне половину; на ломте подпалина, вкусная. Я приняла и съела. Остальную половину он положил обратно на печь: к утру, сказал, будет хрусткая.
Я пошла домой. На дороге снежная вода взялась коркой; под ногой — хрусть да хрусть. Утренние вмятины следов примёрзли, вода в них встала блестящим льдом; я шла вдоль них, шаг — и хрусть.
Дома были двое, чужие: один с портфелем, другой с тетрадью. Портфель на табурете, горловина раскрыта, внутри слой фланели — что в нём, не видно. Увидев меня, тот, с тетрадью, спросил трижды. Слышит ли меня? Слышу. Понимает ли ту сторону? Я покачала головой. С которого времени? С полуденного сна, сказала я. Он спросил: до полудня была? Была, сказала я, утром ещё считала. Карандаш его остановился; этот вопрос он не продолжил, перевернул страницу.
Он писал в тетради. Дописав, пододвинул матери бланк. В первой строке бланка печатные знаки: «оценка» я узнала, дальше знаки в фразу не сходятся. Мать взяла перо, поглядела и расписалась. Конец подписи у матери уходит вверх. Я видела, как ушла вверх. Подписав, она надела колпачок; колпачок наделся со второго раза.
Двое ушли. На столе остались два конверта с печатными знаками; мать убрала их под дно швейной корзины — рядом с тем листом.
Мать прибирала стол. На середине прибранного она сказала: не говорит — значит, не говорит.
Я сосчитала про себя. У серой кофты — раз. В прошлый раз — раз. Это третий.
Я ждала, скажет ли четвёртый. Мать не сказала. Она присела, подложила в печь два угля и распорошила кочергой; искры поднялись и упали.
Вечером — лапша. Оставшийся полломтя булки я отдала отцу. Отец спросил: как сегодняшний день? Мать сказала: хорошо. Отец больше не спрашивал. Его магнитофон стоял на шкафу, присыпан пылью. Пыль легла ровно — значит, его давно не трогали. Я не тронула. Сегодня машин прошло через руки слишком много; домашней этой дайте отдохнуть.
Ночью я лежала на кане и прогоняла тот урок.
От первого до пятидесятого — вещи: прогон раз. После пятьдесят первого: прогон раз. Передача до половины, обе руки на месте: прогон раз. Кусок про кипяток самый широкий: прогон раз. Ни одного не убавилось. Номера, поданные днём впустую, я тоже прогнала по одному. Пустой номер — тоже номер; прогнать пустым — значит, всех перекликала.
Потом я прогнала снова с начала. Дошла до кипятка — веки отяжелели.
Я подумала: спать сперва. Завтра прогоню. Помнить — ведь довольно.
Лента — в мешке Вэй Дунцюаня. Медную пуговицу я нащупала, придавила обратно на тетрадь слов. Уголок снова завернулся; я примяла его пуговицей и подержала руку, прежде чем снять.
Дёрнула за шнур — темно.