Юлианская дата 2459536, пятница, двадцать два часа.
На экране две клетки. Лист А4 за спиной Урсулы сменился опять; в правом верхнем углу от руки выведена дата — вчерашняя.
Чжоу Янь заговорила первой: я хочу спросить, когда оно началось.
Урсула сказала: этот вопрос лучше. Лучше, чем «где оно».
Она сказала: у нас в руках только одна точка, настоящее. Ноль тридцать одна.
Значит, вы пойдёте искать историю.
Где искать.
Урсула сказала: три линейки. Первая — исторические сверхновые. Вторая — космические лучи в годовых кольцах деревьев. Третья — фотопластинки. Все три грязные, все три меряют. Сначала отмерьте всеми тремя, отмеряете — приходите разговаривать.
Она сказала: а как эти три сравнивать.
Никак. Урсула сказала: эти три числа не переводятся одно в другое. Калибруете их друг о друга — вы покойник. Смотрите только, в каком году каждая обрывается и в каком изламывается.
Она сказала: излом.
Излом, сказала Урсула. И разрыв. Разрыв честнее излома.
Первую линейку делал Ху Ису.
Он прошёл открытые каталоги исторических звёзд-гостей: четыре свода записей — китайский, японский, корейский, арабский; с остатками сошлось восемь: 185, 386, 393, 1006, 1054, 1181, 1572, 1604.
Про 1006-й в «Истории Сун»: третий год Цзиндэ, четвёртая луна, день у-инь — явилась звезда Чжоубо, к югу от Ди, на один градус западнее Цигуани.
Про 1054-й в «Сун хуэйяо»: первый год Чжихэ, пятая луна, день цзи-чоу — звезда-гостья вышла к юго-востоку от Тяньгуаня, величиной в несколько цуней. Дальше ещё строка: через год с лишним угасла. То, что оставила после себя та звезда, называется теперь Крабовидной туманностью.
Звезду 1181-го записали один раз в Китае и один раз в Японии, две записи разошлись на два месяца; какой остаток ей соответствует, спорят до сих пор.
После 1604-го и до сегодняшнего дня, четыреста шестнадцать лет, сверхновых, видимых глазом, в Галактике — ноль.
Ху Ису сказал: эту фразу я хочу сказать отдельно. В 1604-м люди смотрели глазами. Нынешние телескопы видят на десяток с лишним звёздных величин глубже, обегают всё небо за ночь, за проход — десятки миллионов записей. Четыреста шестнадцать лет. Ни разу.
Она сказала: а Кассиопея A?
Он сказал: примерно около 1680-го. В записях того года её не найти.
Она сказала: не найти — не значит, что не было.
Он сказал: знаю. Потому её и не считал.
Она спросила: на что годятся восемь точек.
Ху Ису сказал: восемь чисел, четыре корзины, по два в каждой — наклон пиши какой хочешь.
Она сказала: тогда не пишем.
Сказав, она подумала ещё: перепиши интервалы.
Он переписал: от 185-го до 386-го — двести один год; от 386-го до 393-го — семь; от 393-го до 1006-го — шестьсот тринадцать; от 1006-го до 1054-го — сорок восемь; от 1054-го до 1181-го — сто двадцать семь; от 1181-го до 1572-го — триста девяносто один; от 1572-го до 1604-го — тридцать два; от 1604-го до сегодня — четыреста шестнадцать, и ещё растёт.
Последнюю строку она обвела кружком.
Точку Тяньгуаня она проверила по нынешним каталогам. Возле положения гостя 1054-года среди её тысячи сорока двух есть одна: номер 0887, семьсот сорок световых лет, наружу семь рёбер. Семь — ниже среднего. На бумаге она написала: 0887, 7, возле 1054-го, ничего не значит.
Написав, обвела «ничего не значит» ещё раз.
Ху Ису хотел вписать это в памятку.
Она сказала: не вписываем.
Почему. Восемь чисел ничего не доказывают, но хотя бы доказывают, что после 1604-го пусто.
Она сказала: восемь чисел не доказывают ничего. Впишешь — люди запомнят одно, что после 1604-го пусто, и забудут три слова.
Какие три слова.
Она сказала: объём выборки — восемь.
Он замолчал. Через некоторое время сказал: наставница, вы сейчас точь-в-точь как наньшаньская компания.
Она сказала: да.
Он сказал: я вас ругаю.
Она сказала: я знаю.
Вторую линейку она делала сама.
Углерод-14 в годовых кольцах деревьев записывает всплески космических лучей. Синхронно по всему шару; деревья между собой не сговариваются. Известных всплесков четыре: 774, 993, 1052, 1279. Амплитуды в промилле, каждая отмерена по разу по двум шкалам: одна — японская криптомерия, другая — среднеевропейский дуб; между двумя расхождение не больше 0,4.
774: 12,0.
993: 9,3.
1052: 5,1.
1279: 4,9.
Ступенька сидит между 993-м и 1052-м. Провал на сорок пять процентов.
Она смотрела на эти четыре числа два часа. 1052 и 1054 — два года разницы.
Современную вспышку она хотела найти следующей. Искала весь вечер — нет. После 1950-го линейка ломается: углерод от сжигаемого топлива разбавил атмосферный углерод-14, а сверху ещё легли годы ядерных испытаний. Сигнал погребён под этим, не вычерпать.
На бумаге она написала: линейка два, обрыв на 1950-м.
В тот день после обеда она написала Лу Вэймину письмо, и не об этом: сохранились ли записи радиоизлучения Солнца с 1968-го по 1975-й.
Ответ пришёл не медленный. Записи есть, ответил он, бумажные. У Шанхая с 1970-го ведётся свой ряд, четыре раза в день, по тому же распорядку, по которому в те годы работал ваш старик Хэ. Оцифровано только после 1979-го; всё до того — в бумажном хранилище, переписано от руки по дням. Если надо — поеду искать; что найду, сфотографирую и пришлю.
Она ответила: надо.
Он приписал ещё строку: смысл этого ряда не в Солнце. Смысл в том, что это единственная непрерывная последовательность, дотянутая с конца шестидесятых до сегодня. Всё остальное где-нибудь да рвалось.
Письмо она распечатала и вложила в бумажную тетрадь.
Третья линейка была длиной в сто лет.
Гарвардское хранилище фотопластинок, 1890–1990, оцифрованная фотометрия, открыть может любой. Из её тысячи сорока двух плотно покрытыми пластинками оказались двести семнадцать; события, вырезанные из них, — тридцать одна тысяча. По десятилетним окнам она посчитала индекс скученности: полная случайность — ноль, жмутся вместе — идёт вверх.
1900: 0,09.
1910: 0,08.
1920: 0,10.
1930: 0,09.
1940: 0,13.
1950: 0,14.
1960: 0,17.
1970: 0,21.
1980: 0,24, ошибка плюс-минус 0,04.
Первые сорок лет плоско. Дальше вверх. Излом она подогнала: 1936-й, ошибка плюс-минус семь лет.
Эту версию она отправила в Лас-Кампанас.
Через два дня ответил Матео. Начало — одна английская строка: You gave me half. I ran it. 1939.
Дальше тоже по-английски, всего три строки: в её нуль-пункте звёздных величин сидит сдвиг на 0,03 величины. Он перегнал всё на своей калибровке. Излом 1939-й, ошибка плюс-минус восемь лет. Строкой ниже: вывод тот же. Не давайте мне больше полуфабрикатов.
Она ответила: три года лежат внутри вашей ошибки и внутри моей.
Он ответил: 1936 и 1939 оба лежат внутри 1940. Выберите один и пишите.
Она ответила: напишу оба.
Он прислал точку.
Она спросила ещё: почему вы всегда считаете сами.
Он ответил снова по-английски, длиннее прежнего: я десять лет отработал на обогатительной фабрике. Проба руды: принесут мне число — если я не прогоню сам, я не знаю, чьё это число, руды или весов.
Она ответила: на этот раз весов.
Он ответил: на этот раз 0,03 величины. Весов.
Юлианская дата 2459537, суббота.
Утром она сложила сводный график тридцати одной тысячи событий в 3t. Закончив, открыла почту: письмо с темой из одного слова «плечо» ещё на месте, последняя правка та же, 2459483.793. Она щёлкнула курсором в графу адресата, ничего не набрала, закрыла.
Лао Тан прислал: бланк миюньской канцелярии, двенадцатый день просрочки. На этот раз письменно, легло на стол институтской канцелярии.
Она ответила: поняла.
В полдень по дороге в столовую она наткнулась на Эли. Он сказал: вчера после обеда к воротам приезжали два корреспондента, привратник держал их снаружи; постояли минут сорок, сняли несколько фотографий ворот и уехали.
Она сказала: что спрашивали.
Он сказал: про седьмой облучатель.
Она сказала: что вы им сказали.
Он сказал: я сказал, наш облучатель тридцать лет не был чистым. Сказав, сам усмехнулся и добавил: фраза — чистая правда.
После обеда она разложила три линейки на одном листе.
Первая: восемь точек, четыре корзины, в мусор. Обрыв на 1604-м, дальше четыреста шестнадцать пустых лет.
Вторая: четыре точки, обрыв на 1950-м. Ступенька между 993-м и 1052-м.
Третья: сто лет, излом на 1936-м, или на 1939-м.
Три кривых — как три термометра. У первого только восемь делений, у второго ртутный столб оборвался на 1950-м, третий мерял только последнее столетие.
Она сняла страницу и отправила в Вену.
Ответ пришёл в сумерках.
Урсула написала четыре строки:
Раз. В одном столетии нашёлся излом — и вы говорите: это мы. Ваша порода всегда признаётся первой; признаться дешевле, чем работать.
Два. Девятьсот лет назад под этой ступенькой никого не было. Ни радиостанций, ни радаров, ни вас.
Три. Я не разбираю, кто кого разбудил. Я разбираю, монотонно ли число. Оно сейчас монотонно.
Четыре. Зарубите: эти три — не S. Ни одно из этих чисел не зовётся S. Сравните их с 0,31 — и я с вами больше не разговариваю.
Прочтя, она положила телефон. Думала она не о четырёх строках. Она думала про 1968-й: двадцатидвухлетний человек на уже расформированной радиолокационной станции делает калибровку, четыре раза в день, два года и три месяца.
Она было собралась соединить ступеньку и излом одной линией и посчитать, сколько прибавляется за сто лет. На середине остановилась. У трёх линеек разные единицы; Урсула сказала: калибровать их друг о друга — покойник.
Этот шаг она оставила пустым: нарисовала на бумаге скобку и внутри скобки ничего не написала.
От 1052-го до 1936-го, восемьсот восемьдесят четыре года посередине, — а из них у неё на руках только пустота после 1604-го.
В аквариуме вода двадцать градусов. Лао У прилип к стеклу, клешни вверх, панцирь прежний. Она пересчитала выемки на коряге: по-прежнему три, третья глубже не стала. Она бросила две гранулы; рак не двинулся.
На телефоне висело одно от доктора Шэнь, отправленное в четверг после обеда: аудиометрическая кабина в понедельник утром свободна. Зайдёте?
Она ответила: как-нибудь потом.
Тринадцатый раз.
В восемь вечера она позвонила Чжоу Яо видео.
На этот раз соединилось. Три минуты сорок одна секунда.
Камера смотрела в лист бумаги; Чжоу Яо рисовала, в кадре пол-лица.
Она сказала: ту записку — что ты в ней написала?
Чжоу Яо сказала: не скажу.
Она сказала: а чьё имя подписала?
Чжоу Яо сказала: своё.
Она сказала: папа спрашивал про уши. Что ты ему сказала?
Чжоу Яо сказала: ничего.
Она сказала: а.
Чжоу Яо сказала: мама, у тебя который час.
Она сказала: восемь.
Чжоу Яо сказала: а.
Потом обе молчали. Оттуда было слышно, как ручка идёт по бумаге.
После звонка она глянула запись: три минуты сорок одна секунда.
Юлианская дата 2459538, воскресенье, два сорок одна ночи.
Телефон зазвонил, когда она не спала: она смотрела распределение тридцати одной тысячи событий.
На экране незнакомый номер, пекинский код.
Она ответила.
С той стороны сперва пустота. Потом стариковский голос: Сяо Чжоу.
Она сказала: да.
И только сказав, сообразила: Хэ Чжаотин.
Он сказал: я нашёл машину.
Она сказала: какую машину.
Он сказал: катушечник восемьдесят первого года. Ремни меняли дважды, скорость врёт, но крутится.
Она сказала: а тот участок, где у края пошла волной?
Он сказал: обошёл. Морщиной лента не проходит; я вырезал с двух сторон и сшил концы.
Она сказала: сколько выпало посередине?
Он сказал: сколько — не знаю. Знаю только, что выпало.
Она промолчала.
Он сказал: слушайте.
И она услышала другое. Сперва шипение, широкое, придавленное снизу, — собственный тридцатилетний фон той самой ленты. Над шипением секундные метки: короткий тон раз в секунду, а после шестидесяти коротких — длинный. Она сосчитала три длинных.
Потом пошло что-то очень медленное, настолько медленное, что это уже не походило на звук: снизу вверх, понемногу, до упора и обратно, два раза туда-сюда.
Она перевела телефон с правого уха на левое.
Тот кусок шёл минуты две. Кончился — снова шипение.
Он сказал: это запись за шесть утра седьмого апреля 1968-го.
Она сказала: четыре раза в день.
Он сказал: шесть, двенадцать, восемнадцать, двадцать четыре.
Она сказала: м.
Он сказал: завтра прослушаю и остальные три.
Она сказала: у меня машины нет.
Он сказал: знаю.
Она сказала: а те две катушки—
Он сказал: у меня.
Она ждала следующей фразы. Её не было. Он не спросил про задержку, не спросил про данные — ни слова.
Она сказала: Хэ Лао.
Он сказал: вы слышали?
Она сказала: слышала.
Он сказал: хорошо.
И положил трубку.
Она положила телефон на стол, экран ещё горел. В бумажной тетради она открыла пекинскую страницу: число в углу на месте — 2439954.
Под ним она написала строку: 6:00.
Ниже ещё одну: 252.
Она вернулась на страницу назад, к собственной фразе: 1968-й, кварцевые часы плюс коротковолновые сигналы времени, миллисекунды. Миллисекунды могут стереть синхронность — сделать её не могут.
Под этой фразой она поставила точку.
Запись вызова: двести пятьдесят две секунды.